RESOURCES

  • Email to a friend Email to a friend
  • Print version Print version
  • Plain text Plain text

Tagged as:

Николай Толстой
Home | Russians in Britain | "Я англичанин, но в глубине души русский"

"Я англичанин, но в глубине души русский"

By
Font size: Decrease font Enlarge font

Наше поместье располагалось в Мурзихе, у слияния двух великих рек – Волги и Камы.

Наша семья жила там уже более двух веков, когда в 1917 году в России вспыхнула революция. Позже наш красивый дом был разрушен, большая часть поместья затоплена, а во времена Хрущева на его месте была сооружена огромная плотина. Наши дома в Москве и Санкт-Петербурге сохранились, но теперь выглядят несколько иначе. Моя английская бабушка и русский дедушка встретились при романтических обстоятельствах. Моя бабушка Эйлин Хэмшоу была одной из двух дочерей в состоятельной семье в Лестере. Подростком ее отдали в школу в Саксонии, где она подружилась с девочкой Марусей.

В 1911 году Маруся пригласила свою подружку провести летние каникулы со своей семьей в Крыму. Эйлин завоевала несколько серебряных кубков в теннисных турнирах Англии, она была красивой и спортивной. На море в Крыму ее партнером по тенису был двоюродный брат Маруси Михаил, впоследствии мой дедушка. Вскоре они были помолвлены, и их свадьба состоялась в феврале 1912 года в часовне при российском посольстве в Лондоне. Красочная православная церемония привлекла в Англии немало внимания и была широко освещена в прессе. Мой отец родился в Москве в конце того же года. К сожалению, моя бабушка умерла, когда моему папе было всего три года. Во время Первой мировой войны дедушка служил в Красном Кресте на Восточном фронте. Отец жил все это время под присмотром моей двоюродной бабушки Лидии (сестры Маруси) и преданной английской няни, Люси Старк. К следующему году революция дошла до Казани, и в 1918 году город, находившийся под контролем Белой армии, был захвачен Красной армией. Накануне штурма большевиков командующий гарнизоном Белой армии сообщил моей семье, что они почти наверняка будут убиты, если останутся в Казани. После долгих обсуждений было решено, что мужчины уйдут на юг к Белой армии Деникина, а тетя Лиля и Люси должны забрать моего отца, которому тогда было всего пять лет, и скрываться вместе с верными слугами нашей семьи. В Казани они провели два года, находясь в состоянии постоянного страха быть обнаруженными большевиками. Чекисты устроили в городе террор, и любой подозреваемый в контрреволюционных настроениях мог быть подвергнут пыткам или убит.

Николай Дмитриевич Толстой-Милославский в своем рабочем кабинете, 1980-е годы (из семейного архива автора статьи)Николай Дмитриевич Толстой-Милославский в своем рабочем кабинете, 1980-е годы (из семейного архива автора статьи)Эти дни так потрясли моего отца, что в своей дальнейшей жизни он об этом больше ни с кем не говорил. Однако я узнал многое об этих тяжелых временах от моих тети Лили и Люси Старк. Рассказы об их испытаниях я слушал, затаив дыхание. Когда Люси говорила о жестокости большевиков, она всегда добавляла: «Такое никогда не могло бы случиться в Англии!». В те дни им иногда действительно казалось, что Бог был англичанином, или даже англичанкой. Как-то в 1920 году тетя Лиля прочла в газете сообщение о том, что между советским и британским правительствами прошли мирные переговоры в Копенгагене. Также упоминалось о взаимной репатриации британских и советских граждан. Это был шанс выбраться из нашего страшного положения, и тетя и Люси вместе с моим отцом отправились на поезде в Москву. После революции в России не было британского посольства, поскольку дипломатические отношения были разорваны в результате убийства большевиками британского военно-морского атташе. Однако когда договор был подписан, задача по составлению списка британских граждан, подлежащих репатриации, была возложена на бывшего капеллана при британском посольстве, освобожденного из советской тюрьмы специально для этих целей.

На свой страх и риск Люси взяла моего отца и отправилась к капеллану. Она возлагала большие надежды на свое британское гражданство и ожидала, что это позволит всем троим бежать из Советской России. Люси предъявила свой паспорт, и капеллан внес ее имя в список. Затем она стала умолять внести в список отца, объясняя, что присматривала за ним с самого рождения. Это было правдой, поскольку она приехала в Россию в качестве горничной еще к моей бабушке. Капеллан ответил, что это невозможно, что большевики чрезвычайно внимательно проверяли списки, чтобы ни один русский не ускользнул от них. Тут Люси нашла выход из положения, сказав, что ей было стыдно признаться, но на самом деле мой отец – ее внебрачный сын и, следовательно, должен быть признан британцем. На это капеллан улыбнулся, напомнив Люси, что он сам присутствовал на крестинах моего отца. Но затем, не говоря ни слова, добавил имя моего отца в список под фамилией Люси Старк. Подбодренная этим фактом Люси пояснила, что в Москве также находится тетя моего отца Лиля, и помочь ей уехать – также жизненно необходимо. Однако капеллан с глубоким сожалением объяснил, что не имеет права включать в список русских граждан. Однако на этом неприятности для Люси и моего отца не кончились.

Пока они много недель ждали транспорт для военнопленных, столицу охватила эпидемия холеры, которая тогда представлялась большей опасностью, чем внимание ЧК. А когда они уже были в поезде, перевозившем освобожденных британских граждан в Финляндию, а значит на свободу, Люси пережила последний, но, возможно, самый страшный и самый опасный момент. Красногвардейцы зашли в поезд, чтобы проверить у всех документы. Грозного вида солдат с винтовкой и штыком зашел в купе и потребовал у Люси паспорт. Паспорт не вызвал подозрений, и солдат, повернувшись к моему отцу, начал его допрашивать. В течение поездки Люси неоднократно просила отца отвечать, что его зовут Дмитрий Старк и что он – британский гражданин. Но тут, со всем упрямством семилетнего ребенка, отец ответил, что его фамилия Толстой, что он русский и что он в равной степени гордится и тем, и другим. Люси в ужасе старалась перебить его, объясняя, что он слишком мал, чтобы отвечать на вопросы. Гвардеец резко приказал ей выйти из купе и ждать в коридоре. Ей пришлось наблюдать через окно, как он грубо допрашивал отца. Она так и не узнала, что тогда говорил отец, но вскоре после этого они оказались в безопасности на территории Финляндии. Британский консул в Гельсингфорсе (ныне Хельсинки) составил для Люси бумагу с просьбой позволить ей въехать в Англию вместе с моим отцом. Они сели на корабль «Донгола», который пришвартовался в Саутхемптоне в мае 1920 года. Тогда у них не было никаких известий от моего деда, который, по их сведениям, погиб при поражении Белой армии Врангеля. Кроме того, они ничего не знали о судьбе тети Лили.

Крест Святого Спиридона, который хранит автор как глава старшей ветви Толстых-Милославских (фотография автора)Крест Святого Спиридона, который хранит автор как глава старшей ветви Толстых-Милославских (фотография автора)К счастью, оба были живы. Прибыв в Англию после череды ужасных бед, мой отец находился в лучшем положении (по крайней мере, в материальном плане), чем более миллиона потерявших все беженцев из России, которые были изгнаны из своей страны и разбросаны по всему миру от Парижа до Харбина. Когда отец прибыл в Англию, у него уже там был дом: Маруся, которая оказалась в Англии после Русско-Японской войны 1904 года, нашла поддержку у адмирала Дугласа Николсона и его жены Сибил. Дуглас командовал флотом метрополии до самого своего ухода на пенсию, когда поселился в Будайском замке в Корнуолле. Наследство матери позволило моему отцу получить образование в лучших английских школах, а затем и в Кембриджском университете. Впоследствии отец стал видным адвокатом. Будучи студентом Кембриджа, он встретил мою мать Мэри Уикстид, прекрасную восемнадцатилетнюю англичанку, а спустя год после окончания университета они поженились. Я родился в 1935 году, через год после женитьбы моего отца, а моя сестра Наташа появилась на свет два года спустя. К несчастью, мои родители поженились совсем молодыми, и через год после рождения сестры моя мать сбежала с молодым человеком, который в то время считался совсем бесперспективным. Как бы там ни было, но благодаря своему таланту и преданной поддержке со стороны моей матери отчим со временем стал известным писателем, чьи работы ныне вызывают восхищение во всем мире.

Патрик О’Брайен сейчас хорошо знаком миллионам читателей как автор серии блестящих исторических романов, один из которых, «Хозяин Морей», лег в основу популярного голливудского фильма с Расселом Кроу в главной роли. Но тогда, в 1930-х годах, все это было еще впереди. Из-за строгих бракоразводных законов того времени уход нашей матери означал, что нам с сестрой не разрешалось поддерживать с ней отношения, пока мы не закончим школу.

Отец и дед женились на англичанках, и связь с Россией была в некоторой степени восстановлена только третьим браком моего отца на русской женщине. В раннем детстве я разговаривал дома и порусски, и по-английски, а наше воспитание во многом было очень русским. Мы жили в английской провинции в военные и послевоенные времена, когда жизнь была очень изолированной. Отец и мачеха обычно говорили между собой по-русски и наняли русского садовника с женой, которые жили у нас и не знали ни слова по-английски. Как ни странно, мои родители редко говорили о российских делах, разве что о таких простых вещах, как раскраска пасхальных яиц. Политика и история были дома почти запрещенными темами, что, возможно, и стало одной из причин моего возрастающего интереса к ним по мере того, как я становился старше. Что касается моей мачехи – здесь не было ничего странного, так как она покинула Россию будучи маленьким ребенком и вообще мало интересовалась литературой или историей.

У отца был куда более сложный характер. Он был очень умен и много читал по истории и литературе. Однако он был немногословен и, несмотря на то, что многие интересные русские эмигранты (друзья и родственники) бывали в нашем доме, сам он редко высказывался на эти темы в моем присутствии. Я уверен, что память о детстве во время революции делала болезненными разговоры и, возможно, даже мысли о русском прошлом. Моя двоюродная бабушка Маруся рассказала мне, что однажды, во время прогулки с ней в Корнуолле, отец бросился в канаву, увидев машину (довольно необычное явление в сельской глуши в те далекие дни), которая появилась из-за поворота и поехала в их сторону. Дело в том, что, по словам отца, в его раннем детстве пьяные большевики ездили по улицам Казани и намеренно сбивали всех, кто попадался у них на пути – будь то мужчина, женщина или ребенок. Во время Второй мировой войны мы с моими школьными друзьями с огромным интересом следили за ходом событий. Мы все читали «Бигглз» (Biggles), потрясающие новеллы о ВВС Великобритании, и собирались стать пилотами Спитфаэр (Spitfire)3, когда вырастем.

Я помню, как в семь лет написал суровое письмо по всем правилам британского эпистолярного жанра: «Дорогой Гитлер, я ненавижу тебя». И подписался как положено в английских письмах: «С любовью, Николай». У меня не было марки, чтобы наклеить на конверт, так что, боюсь, оно так и не дошло по назначению. Я хорошо помню исторический день 1945 года, когда по радио на кухне я услышал, как диктор объявил, что Красная армия вошла в Берлин. Исполненный волнения, я побежал наверх, в спальню родителей, чтобы сообщить им хорошую новость. Не помню, сказал ли отец что-нибудь, но я был поражен появившимся на его лице выражением глубокой тревоги. Мне представляется, что людям, не жившим в то время, будет трудно понять, насколько противоречивым было тогда отношение к Советскому Союзу. Существовал сильный и вполне объяснимый страх того, что Сталин начнет вторжение в Западную Европу, в котором ему будут содействовать доморощенные французские и итальянские коммунисты. С другой стороны, в то время в респектабельном английском обществе на любом уровне было не принято иметь радикальные взгляды, кроме как на футбол или крикет.

«Мой дядя Иван и сын Дмитрий в Ясной Поляне» (из семейного архива автора)«Мой дядя Иван и сын Дмитрий в Ясной Поляне» (из семейного архива автора)Когда в 1956 году Булганин и Хрущев прибыли с государственным визитом в Великобританию, я был так оскорблен, что отправился на вокзал Виктория, экипированный плакатом (который мне кто-то дал), гласящим: «Не впустим красных чудовищ!» (Keep the red beasts out). Я был возмущен тем, что люди, на руках которых так много крови, будут приняты королевой в Букингемском дворце. Меня вскоре арестовали полицейские в штатском и упрятали в тюремную камеру. На следующий день я предстал перед судьей и был оштрафован на чрезмерно большую сумму в 8 гиней. К счастью, щедрый доброжелатель, присутствовавший на суде, настоял на том, чтобы оплатить эту сумму за меня. Оглашая приговор, прокурор произнес несколько суровых слов о моих безответственных действиях. Много лет спустя, после того, как он стал судьей, ему довелось побывать в доме у моих матери и отчима во Франции. Узнав, что я их сын, он признался, что ему всегда было неловко за свое решение. После «приговора» я был удивлен, насколько разной была реакция у моих русских друзей. В то время как многие хвалили меня за мой поступок, другие (включая отца) говорили, что я вел себя глупо, противопоставляя себя британским властям.

Это был не последний раз, когда мое представление о справедливости было оспорено британским судом. В 1989 году я был оштрафован на полтора миллиона фунтов стерлингов за то, что объявил лорда Алдингтона военным преступником за его роль в выдаче русских военнопленных и беженцев Сталину. Я знал о печальной судьбе этих людей с детства – еще мальчиком я слышал в русской церкви в Лондоне и от эмигрантов старшего поколения ужасающие истории о том, что большое число русских, освобожденных из немецких лагерей американскими и английскими войсками, были принудительно переданы Сталину. Тогда я думал, что это одиночные и случайные инциденты. И только с 1973 года за этими личными трагедиями я начал видеть более широкую картину происшедшего. Британское правительство начало открывать документы, касающиеся насильственной репатриации казаков и других советских граждан; и уже первое знакомство с данными архивами убедило меня в необходимости сделать известными обществу страдания этих людей, большинство из которых были невинными жертвами. Я, конечно же, не мог предполагать тогда, как много времени займет эта работа, как много бед она принесет моей семье. Чтобы изучить материалы и написать мою первую книгу «Жертвы Ялты», мне потребовалось четыре года. Большую часть времени заняло знакомство с как можно более широким спектром документов, а также попытки связаться с уцелевшими участниками и жертвами тех событий – не только советскими гражданами, но и британскими и американскими солдатами, а также официальными лицами. В результате я смог соединить их личные воспоминания с теми документами, которые стали доступны.

Со времени написания этой книги я собрал еще больше свидетельств, которые подтверждают мою позицию. В книге я заявил, что тогдашний министр иностранных дел Энтони Иден и чиновники его министерства – военные преступники, поскольку они нарушили Женевские соглашения и правила Красного Креста, экстрадировав перемещенных лиц, заведомо зная, что люди будут обречены на пытки, заключение и смерть. К чести британцев, я должен сказать, что читатели и большая часть прессы были возмущены тем, что сделало тогдашнее правительство. И хотя ничто уже не могло облегчить страдания жертв, я считаю, что исследовать такие преступления, придавая их гласности, – важнейшая задача историка. Выдача перемещенных лиц – циничное преступление, поскольку она была абсолютно ненужной акцией. Основным мотивом тех, кто принимал это решение, было представление определенного типа функционера из среднего класса, что выходцы из Восточной Европы – это варвары, которые предрасположены к страданиям. За этим преступлением стоит ничтожное меньшинство – глупые, неспособные на религиозное чувство люди. Штраф в 1 миллион 500 тысяч фунтов, назначенный мне британским судом, отразил реакцию, которую вызвала моя книга именно у этой части британского буржуазного истэблишмента. Для них было важно не то, прав я или нет, а «о какой сумме мы говорим». Признаюсь, мне всегда немного нравилось раздражать напыщенных людей из власти. Возвращаясь к рассказу о русском сообществе в Англии моего времени, можно заметить, что оно было небольшим по сравнению с русским населением во Франции, Германии или Югославии.

У нас не было клуба, газеты или политической группировки, и главным местом сосредоточения жизни эмигрантов была православная церковь в Лондоне, которую мы регулярно посещали. Имена многих наших друзей и родственников в эмиграции известны в русской истории: Голицын, Оболенский, Шереметьев, Шувалов, Бобринский. Описания жизни этих фамилий в Российской империи не переставали волновать мое воображение. В юности я читал повести генерала Краснова и мечтал о том дне, когда смогу присоединиться к новой Белой армии, чтобы свергнуть советский режим. Мог ли я представить, что доживу до дня, когда я со своей семьей получу возможность свободно возвращаться в то место, которое мы считаем Родиной. Какое-то время назад я опасался, что наше эмигрантское сообщество неизбежно станет полностью англизированным. Однако я счастлив, что этого не произошло и что более молодое поколение белых эмигрантов (которое сейчас от эпохи имперской России отделяют два или более поколения) по-прежнему бережно хранит свое русское наследие.

© Russian Presence in Britain project