RESOURCES

  • Email to a friend Email to a friend
  • Print version Print version
  • Plain text Plain text

Tagged as:

Чуковский
Home | History | Корней Чуковский в Британии: Три визита - Три эпохи.

Корней Чуковский в Британии: Три визита - Три эпохи.

By
Font size: Decrease font Enlarge font

В своем знаменитом эссе «Встречи с русскими писателями в 1945 и 1956 годах» Исайя Бéрлин вспоминал про К. Чуковского: «Я в свою очередь попытался заверить Корнея Ивановича, что его произведения читают и любят знатоки русской литературы в англоязычных странах», в особенности Морис Баура (который познакомился с Чуковским во время Первой мировой войны) и Оливер Элтон.

Действительно, издание Некрасова под редакцией Чуковского попало в отчет Артура Рэнсома «Россия в 1919 году», a Г.Дж. Уэллс назвал его «тонким критиком» еще в 1917 году, в своей книге «Война и будущее». Откуда же англичанам был известен Корней Чуковский?

Впервые Чуковский посетил Англию в 1903–1904 годах, будучи молодым, бедным и безвестным корреспондентом провинциальной газеты. Он провел большую часть времени в Британском музее, читая классиков XIX века – Карлайла, Маколея, Хэзлита, Де Куинси, Арнолда, Браунинга, Россетти и Суинберна. В 1916 году он вновь вернулся представителем журнала «Нива», в компании Алексея Толстого и Набокова-старшего, но уже на совсем иных условиях. Делегацию журналистов принял в Букингемском дворце король Георг V, их занимал лорд Дерби, они были представлены Ллойд Джорджу, Эдварду Грею, Артуру Балфуру, лордам Китчнеру и Нортклифу и таким фигурам литературного истэблишмента, как Эдмунд Госс, Г.Дж. Уэллс и Артур Конан Дойл. В 1962 году Чуковский снова приехал в Великобританию, на этот раз для получения почетной докторской степени Оксфордского университета. Обзор его работ помещает «Таймс литерари сапплемент», он входит в число выдающихся писателей, приглашенных в Соединенное Королевство «Обществом культурных связей с СССР».Три посещения Чуковским Британии настолько точно символизируют три характерных способа культурного взаимодействия, что сами по себе заслуживают исследования.

***

Этот снимок сделан К. Чуковским во время первой поездки в Англию. Предоставлен сайтом «Отдав искусству жизнь без сдачи» (www.chukfamily.ru) о К. и Л. Чуковских. Авторы сайта: Ю. Сычева и Д. АвдееваЭтот снимок сделан К. Чуковским во время первой поездки в Англию. Предоставлен сайтом «Отдав искусству жизнь без сдачи» (www.chukfamily.ru) о К. и Л. Чуковских. Авторы сайта: Ю. Сычева и Д. АвдееваВторая и третья поездки являлись официальными мероприятиями с заранее составленными маршрутами. В 1916 году Британия и Россия были союзницами, и британское правительство пригласило делегацию журналистов и писателей в целях военной пропаганды: в задачу гостей входило «отметить» поддержку Британией своего бывшего врага. Они посетили секретные военные объекты, встретились с австралийскими солдатами и увидели занятия по боевой подготовке в Олдершоте, им показали, как строят корабли и самолеты, их возили на фронт. Чуковский в тот момент был не чужд теме такого рода пропаганды во имя культурного сближения: в 1915 году он издал богато иллюстрированную книгу «Заговорили молчавшие: Томми Аткинс на войне», предназначенную вызвать симпатию к военным усилиям Британии и очеловечить рядовых британских солдат с помощью подробного разбора их писем домой4. Министерство народного просвещения, Военное министерство и британский посол единодушно одобрили ее «для чтения в войсках и гимназиях», были заказаны десятки тысяч экземпляров. По возвращении в Россию Чуковский издал, подобно своим спутникам по делегации Набокову и Толстому, не лишенную иронии книгу впечатлений «Англия накануне победы» и подготовил к печати весьма сокращенный перевод воспоминаний подполковника Джона Генри Паттерсона «С еврейским отрядом в Галиполи» (1916/1917).

Из писем Чуковского того времени мы узнаем, что он рассматривал эту работу как необходимую поденщину, а к 1960-м годам, когда он заново открыл для себя два первых издания, его отношение к ним стало еще более критическим. С расстояния в пятьдесят лет «Англия накануне победы» показалась ему «плоской и лживой книжкой»; не помогло даже то, что он написал ее «искренне» и с «простодушной доверчивостью»: «мало утешения мне, что я был искренний идиот».

В. Набоков, Р. Вильтон и К. Чуковский (Англия, 1916) («Неистовый Корней», Государственный литературный музей)В. Набоков, Р. Вильтон и К. Чуковский (Англия, 1916) («Неистовый Корней», Государственный литературный музей)Но официальная сторона поездки 1916 года не ограничилась военными вопросами, за которые он осудил себя в старости. В Лондоне делегация жила в «Савое» (Чуковский даже отмечает контраст между окружающей роскошью и своими дырявыми башмаками), а столовалась в «Реформклубе» и в «Королевском автомобильном клубе». Следовала нескончаемая череда речей и званых обедов, Артур Конан Дойл провел для Чуковского и Набокова экскурсию по Лондону, а Герберт Уэллс принял их в своем доме в Эссексе.

Их преследовали журналисты-папарацци, а Чуковский и сам немного «поохотился» за знаменитостями, воспользовавшись встречами в высших кругах, чтобы взять автографы для своего альбома у Эдварда Грея, лорда Нортклифа, Дж.Р. Джеллико и у других адмиралов королевского военноморского флота. Разные генералы и члены кабинета оставили записи в виде цитат из Теннисона и патриотических лозунгов: «Англия ждет, что каждый исполнит свой долг», «В победных лаврах пораженье зрит/Тот, кто погиб в бою». В ином духе восприняли просьбу оставить запись в альбоме писатели: «Для моего нового (но старого) русского друга Корнея Чуковского» – написал Эдмунд Госс. «Джон Бакан (из племени Бавабба) сыну Аполлона» – написал Бакан и подарил Чуковскому рукописный автограф Киплинга. Уэллс нарисовал карикатуры. Друг Уайльда Роберт Росс, подаривший Чуковскому страницу из рукописи «Баллада о Редингской тюрьме», оказался наиболее плодовитым: «Англичане не любят хлестать лошадей, потому что боятся задеть мух» и «Занятием Англии в 20-м веке будет избавление от идеалов девятнадцатого. Когда мы в этом преуспеем, возможно, будем счастливы» – нацарапал он8. Эта поездка имела для Чуковского и личный аспект.

В своих письмах он позволяет себе предаться воспоминаниям: из окна его великолепного номера-люкса видно было то место на набережной Виктории, где двенадцать лет назад он сидел со своей женой в день ее отъезда. Он посещает связанные с прошлым места и отмечает перемены, вызванные войной и временем. Повсюду женщины – работают и водят машины; исчезли, сменившись моторизованными, омнибусы на конной тяге; подземка еще более разветвилась, но кондукторы по-прежнему кричат теми же, пугающими голосами, все так же горничные моют по утрам ступеньки парадных входов, а в магазинах объявляют распродажи и сбавляют цены9. Он повидался со многими русскими эмигрантами, которых знавал во время своего первого пребывания в Англии. Когда делегация приехала в Лондон из Ньюкасла (Чуковский путешествовал третьим классом, чтобы иметь возможность поговорить с солдатами и матросами), их встретили К. Набоков и А. Аладьин.

Группа писателей в Лондоне в 1916 году, Чуковский второй слева (снимок опубликован в книге И. Лукьянова «Корней Чуковский»)Группа писателей в Лондоне в 1916 году, Чуковский второй слева (снимок опубликован в книге И. Лукьянова «Корней Чуковский»)Он разговаривал по телефону с Дионео (псевдоним И. Шкловского) и встретился со своим старым редактором Жаботинским (который его разочаровал), а также с критиком Зинаидой Венгеровой. Старая Англия, которую он помнил по 1904 году, еще просматривалась, несмотря на то, что статус Чуковского – почетного гостя правительства, словно небо и земля отличался от былого полуголодного существования неизвестного журналиста. На сей раз Чуковского позабавила незыблемость времени приема пищи: в «Савое», на линкоре, на заводе в Портсмуте, в поезде в Шотландии – «всюду эти часы соблюдались свято». Ему нравилась мягкая погода, вид сытых людей, но одолевали приступы меланхолии. В подарок своим детям он купил географические карты. Но, несмотря на личные воспоминания и встречи, на литературном и на политическом уровне поездка 1916 года может считаться типичным официальным визитом: культурная элита двух стран встречалась для взаимодействия в достижении политических целей и обмена остротами в послеобеденной беседе в клубе. Приезд Чуковского в 1962 году был в некотором смысле зеркальным отражением предыдущего визита. Он стал первым русским литератором, получившим почетную докторскую степень в Оксфорде после Тургенева, удостоенного ее почти за сто лет до этого (в 1879 году), и приехал он теперь представителем не государства-союзника, а Советского Союза времен «холодной войны». Из речи Чуковского на почетной церемонии было понятно, насколько он осознавал значение своей миссии – культурное единение может преодолеть политическое соперничество. «Разве не сказал Уолт Уитмен, что поэзия способна выковывать более крепкие связи, чем самые способные дипломаты?» – завершил он свою речь.

Чуковский в Пушкинском Доме в Лондоне (из архива Дома)Чуковский в Пушкинском Доме в Лондоне (из архива Дома)Но он также понимал, что вынужден придерживаться линии партии, и за личными воспоминаниями в его речи последовали официальные дифирамбы достижениям советской литературной критики, прямо противоположные его антисоветским высказываниям в дневнике того времени. Тем не менее третью поездку Чуковского в Британию можно рассматривать как первопроходческую. Это было в своем роде потепление отношений в англо-русских культурных связях: три года спустя в Оксфорд, вслед за ним, для получения почетной степени приехала Анна Ахматова. Интересно, что на этот раз Чуковский ехать не хотел.

Сказывалось не только недовольство, что под старость лет его отрывают от работы, но и доходившие до него противоречивые мнения о том, что ожидает его в Англии. Одни рисовали «мрачную картину шпионажа, шантажа, провокаторства английской полиции», другие заверяли его, что «все это вздор, что в Оксфорде» он будет чувствовать себя как дома, тихо и спокойно. Приняв же решение, он не мог удержаться от сравнения предстоящей поездки со своим первым пребыванием в Англии почти за шестьдесят лет до этого. В 1903–1904 годах, вспоминает Чуковский, он был «провинциал, невежда… Cadbury Cocoa [какао «Кэдбери»] и Beechamp’s Pills [пилюли Бичама], Review of Reviews [«Ревью оф ревьюз»] – нищий – из Russel Square [Рассел-сквер] я был выгнан  на Tichfield Street [Тичфилд стрит] – улица безработных, воров и проституток: настоящий slum [трущоба]». В поездку он взял с собой полторы тысячи фунтов стерлингов, а в 1904 году у них с женой «никогда не было больше 15-ти». И в самом деле, это путешествие оказалось совсем иным, и ни о какой временнóй преемственности и речи не было – служанки, моющие ступени парадных входов, давно исчезли. Но немедленно по приезде Чуковский впал в восторженное состояние.

В Оксфорде он жил в дорогом отеле «Рэндолф», встретил его С. Коновалов, русский ученый, эмигрант, способствовавший публикации некоторых критических работ Чуковского в «Оксфорд славоник пейперс» и жаловавшийся в разговоре, каким ограниченным ему казался Оксфорд и как трудно жить вдали от России. Чуковский присутствовал на обеде, устроенном в его честь в Олл-Соулз колледже, его принимали старые знакомые, в частности, Исайя Бéрлин и Морис Баура. Также он имел возможность почувствовать вкус общественного признания: не только все его речи принимались на ура, но и вечерняя прогулка по Оксфорду вылилась во встречу, которая кажется слишком счастливым совпадением, чтобы не быть подстроенной. «Вдруг из одного домика выбегает возбужденная женщина и прямо ко мне: Мы воспитались на ваших книгах, ах, Мойдодыр, ах, Муха-Цокотуха, ах, мой сын, который в Алжире, знает с детства наизусть ваше Тараканище». Подстроена была эта сцена или нет, но к шестидесятым годам некоторые детские стихотворения Чуковского и критические статьи действительно были переведены на английский язык. «Крокодил» даже был упомянут во время Оксфордской церемонии присуждения степени, а в своей статье «Искусство в сталинской России» Исайя Бéрлин называл его детские стихи «гениальной бессмыслицей», выдерживающей сравнение с произведениями Эдварда Лира.

Во время поездки его окружали оксфордские студенты, для него устраивали банкеты в оксфордских и лондонскиx колледжах, Британский совет даже направил его в Эдинбург. В Лондоне он выступал и читал свои стихи в клубе «Англия – СССР», в Пушкинском клубе и на русской службе Би-би-си, а его лекция в Лондонском университете имела громкий успех. И все же некоторые детали поездки принесли разочарование, в особенности встречи со старыми эмигрантами (хотя среди них не оказалось никого, с кем он общался в начале XX века, большинства из них, вероятно, уже не было в живых). Профессора Дмитрий Оболенский и Сергей Коновалов в Оксфорде, а также переводчик и продюсер Би-би-си Ариадна Николаефф ему очень понравились, но другие, включая престарелого барона Мейендорфа и Муру Будберг (которую в юности Чуковский знал как любовницу Горького), произвели гнетущее впечатление. Пушкинский клуб, сообщает в своем дневнике Чуковский, «как будто для того и существует, чтобы доказать, что в эмиграции люди гниют и мельчают. Принимали меня хорошо, но атмосфера гнилости, запустения, бездарности, страшной опустошенности угнетала меня все время … мне следовало бы жалеть их от всего сердца. И уезжая от них, я почувствовал ту же жалость, какую чувствуешь ко всякому покойнику». Нет причин сомневаться в искренности подобных высказываний – его взгляды на эмигрантскую жизнь оставались удивительно устойчивыми. Другие разочарования были иного свойства: «абстракционистов» в галлерее Тейт он нашел ужасными, его любимые прерафаэлиты «поблекли», а Фрэнсис Бэкон «вполне отражал современную душу» (это был не комплимент).

Вдалеке от утомительных официальных визитов все напоминало ему о ходе времени. Чуковский гулял по центру Лондона и с изумлением обнаружил статую давно почившего Георга V, лично его когда-то принимавшего. Это был последний приезд русского критика в Англию, и хотя в течение последующих нескольких лет страна эта продолжала занимать место в мыслях Чуковского, ему уже никогда больше не суждено было увидеть ее снова.

***

Однако наибольший интерес представляет первое пребывание Чуковского в Англии – такое непохожее на два последующих визита – неофициальное, длительное и важное как будто бы только для него самого. Англия, английская реальность, английская среда сформировали тогда его мировоззрение и его подход к литературной критике. Его способность действовать в последующие годы в качестве культурного посредника можно отнести к тому факту, что жизнь он начинал типичным поздневикторианским самоучкой, посещавшим лекции в Рабочем колледже и наверствывавшим чтение в Британском музее. Потрепанный экземпляр «Самоучителя английского языка», попавший в руки Чуковскому в шестнадцать лет – после исключения из школы и зарабатывания на жизнь частными уроками и покраской крыш, – изменил всю его жизнь и быстро стал частью личной мифологии. Произношение у него так и осталось ужасным и служило предметом насмешек со стороны принадлежавшего к высшему свету семейства Набоковых: в полном соответствии с насмешками, посыпавшимися после его литературного дебюта, – дескать, провинциал низкого происхождения, вышедший из журналистики. Но задолго до этого Англия уже была его путеводной звездой, а его список самых важных книг включал в 1901 году английский словарь, «Самоучитель английского языка» и комплект «Ройял ридерс». «Ройял ридерс», издаваемые Т. Нельсоном и сыновьями, были одними из самых популярных учебников в английских начальных школах и продавались миллионными тиражами.

Писатель в мантии Почетного доктора Оксфордского университета ( предоставлено www.chukfamily.ru)Писатель в мантии Почетного доктора Оксфордского университета ( предоставлено www.chukfamily.ru)Нам неизвестно, как в то время, на рубеже веков, в Одессе, Чуковскому удалось раздобыть это пособие, однако использование им «Ридерс» указывает на серьезное знакомство с курсом обучения типичного английского подростка из рабочей семьи. Многие из этих подростков, оставив школу в тринадцать лет, продолжали заниматься самообразованием, читая классиков XVIII века и викторианской эпохи. Книга Джонатана Роуза о круге чтения английских самоучек дает подробнейший портрет их интеллектуального формирования – и Чуковский идеально отвечает этой модели.

Его чтение было эклектичным, но типичным: в тетрадях за 1901 год упоминаются Спенсер, Раскин, Гроут и антрополог Макленнан. В тот же год он «проглотил» Босуэловскую «Жизнь Джонсона», Бокля, Бентама, Джерома, Стивенсона, «Золотую сокровищницу английской поэзии» Палгрейва и по несколько томов По и Суинберна. В одесской публичной библиотеке он зачитывался Китсом, Шелли, Теннисоном, Хэзлитом, Маколеем, Де Куинси, Карлайлом, Браунингом, Томасом Мором и Диккенсом. В течение следующих двух лет он будет продолжать чтение, а иногда и переводить для собственного развития английских классиков и современных ему эдвардианских авторов. Но затем настал новый переломный момент. В 1903 году газета «Одесские новости», с которой он внештатно сотрудничал в течение уже двух лет, направила его корреспондентом в Лондон. Перемещение это было символическим, а траектория – знакомая многим провинциальным английским писателям конца викторианской эпохи, имевшим более чем скромное происхождение. Немало их в этот период вырвалось за пределы своего класса с помощью журналистики и переселения в столицу. В случае с Чуковским таким освобождением стал его переезд после возвращения из Лондона в другую столицу – Санкт Петербург, но лондонская интерлюдия сформировала его во многих отношениях. Позднее эти годы рисовались радужными красками, но по горячим следам, отплывая в Россию в сентябре 1904 года, он записал в своем дневнике: «только теперь понимаешь, какая дрянь эта Англия». Такой вывод не удивил бы никого, кто регулярно читал его корреспонденции в «Одесских новостях». Хотя редактор Чуковского и обвинял его в том, что он слишком много времени проводит в читальном зале Британского музея вместо того, чтобы выискивать интересные сведения для репортажей, Чуковскому все же удалось соприкоснуться с потрясающим разнообразием сторон лондонской жизни. Его статьи нисколько не напоминали типичные заметки респектабельных русских, путешествовавших по Англии и высказывавшихся по поводу светского сезона или последних выставок: в то время никто не приглашал одесского журналиста в гости, и он наблюдал жизнь Лондона, как он сам впоследствии выражался, «из трущоб».

Конечно же Чуковский много общался с другими русскими эмигрантами, жившими в Лондоне. Там обитали знаменитый Дионео (псевдоним Исаака Шкловского) и его жена, журналисты и политические деятели С. Раппопорт и А. Аладьин (которых он безжалостно критиковал), П. Милюков, будущий глава партии кадетов, но тогда еще простой историк, В. Лазурский, профессор литературы, занимавшийся в Лондоне изысканиями для своей диссертации, некий профессор Демченко из Варшавы и корреспонденты разных одесских газет. Хотя он открыто признавал, что презирает их стиль письма, в собственных газетных заметках Чуковский не чурался описывать «привычки и традиции местных жителей», используя многие из наиболее устойчивых стереотипов британского национального характера, особенно излюбленные русские клише о недостатке душевности и психологической глубины у жителей Запада. Но этим дело не ограничивалось. Из-за финансовых проблем своей газеты Чуковский подолгу сидел без денег (выживая на то, что занимал у друзей-эмигрантов), был вынужден переехать из пансиона в нищенскую комнату и в какой-то момент даже обнаружил у себя в кровати крыс. Его критика в адрес Британии отчасти проистекала из опыта иностранца без гроша в кармане. Будучи таковым, Чуковский особенно интересовался положением подобных ему жителей Ист-Эндa. Он посвятил несколько корреспонденций парламентским комиссиям, которые готовили почву для Закона об иностранцах 1905 года, и судьям Гилдхолла, которые обвиняли мелких преступников из родной для Чуковского Одессы в «злоупотреблении [британским] гостеприимством». Его описания посещений русских евреевэмигрантов в Уайтчепелe вышли в свет одновременно со знаменитой документальной книгой Джека Лондона «Люди бездны» (1903), и в них можно наблюдать степень самоотождествления с описанными героями, которой не было ни у живущих в изгнании состоятельных революционеров, вроде Кропоткина (которого Чуковский видел в Британском музее, но познакомился с которым только в 1917 году в Петрограде), ни у других выходцев из России, с которыми Чуковский общался.

Однако корреспонденции мало что говорят о состоянии дел самого Чуковского, они написаны с самоуверенностью «всезнающего» молодого человека двадцати одного года, недавно вырвавшегося из провинции. Чуковский наблюдал за странным миром Джона Буля со смесью восхищения и отвращения, и позитивные отзывы об английской филантропии, уважении к закону и правам личности, восхищение Хрустальным дворцом27 и «self-made man» [человек, добившийся успеха своими силами] зачастую обесценивались критическими замечаниями – о странной и карательной судебной системе, «китайском» засилии традиции и деспотизме общественного мнения, культе национального наследия, английском консерватизме, ксенофобии, империализме и джингоизме. При каждом удобном случае он нападает на английский антиинтеллектуализм – только иностранцы в Лондоне Чуковского читают ради своего удовольствия. По мнению одесского корреспондента, английский буржуа был примитивен и не имел духовной жизни, олицетворением его служила никчемная и невежественная «женщина среднего класса», круг интересов которой ограничивался хозяйством, собственной моральной чистотой и книгой церковных гимнов. Студенты оказывались не лучше: им было наплевать на все, кроме «новостей со скачек» и «кто есть кто в футболе». Механизация и узкая специализация убили национальный дух, породивший любимых Чуковским Китса, Шелли и Браунинга.

Он яростно выступает против одержимости семейным очагом и бизнесом, а миссис Гранди (воплощение внешней благопристойности, буржуазного общественного мнения) появляется в его корреспонденциях с пугающей частотой: театральная цензура англичанина, его ханжество в отношении сексуальных вопросов, его лицемерие – все подвергается осуждению. Читая заметки Чуковского, снова слышишь, хотя и с иностранным акцентом, критические аргументы Раскина, Морриса, Харди, Уайльда, Шоу, Джорджа Мура, а также социалистов конца XIX века. Такие явления, как преследование по закону за нарушение обещания жениться, противозачаточные средства, протесты против вивисекции, спиритизм, «армия спасения», протестантская теология, ужасают его. Политические темы, например, тарифная реформа, женщины в парламенте, конкуренция в международной торговле, немедленно вызывают резкие суждения в отношении имеющегося порядка вещей.  Он посещает собрания в Эссекс-холле и Гайд-парке, и они не производят на него впечатления; он ходит на лекции и в группы любителей чтения в Рабочем колледже и разбавляет свое восхищение оговорками; он часто ходит в театры, критикуя засилье мелодрамы и акцент на зрелищность и спецэффекты.

Он посвящает длинную статью печальному состоянию английской драматургии: трагедия умерла на родине Шекспира, серьезные драматурги – Уайльд, Шоу и Пинеро – игнорируются, цензура душит все стóящее, а авангардных иностранных влияний просто не существует. Он скорбит по поводу английского невежества в отношении новых континентальных веяний в литературе, философии и драматических искусствах: имена Ибсена, Ницше, Метерлинка, Чехова неизвестны, сокрушается Чуковский. Тот факт, что смерть Чехова в 1904 году прошла совершенно незамеченной британской прессой, глубоко его уязвил, и он помнил об этом до конца своей жизни. Недостаток интереса в Британии к русской литературе обсуждается им в отдельной статье. Была еще одна тема, с которой Чуковский столкнулся тогда лицом к лицу в первый раз, но которой суждено было иметь громадные последствия для его творчества. Большая часть его зрелых критических работ следующие 20 лет будет посвящена раскрытию действия рыночных механизмов, массовому читателю и массовому писателю русского эквивалента Граб стрит30, детективным романам и романам ужасов, рекламе, порнографической литературе, новому кинематографу и популярной детской литературе. Именно опыт пребывания в Лондоне сформировал интерес Чуковского к массовой культуре, ставшей его отличительной темой в литературной критике: от провокационного и важного «Ната Пинкертона и современной литературы» 1908 года до незаконченной работы «Триллеры и чиллеры» 1969 года.

Возможно, как утверждают его биографы, в России он первым серьезно воспринял городскую популярную культуру, но в Англии эта тема доминировала в периодической печати уже со второй половины XIX века, и Чуковский впервые обратил на нее внимание именно там, наверняка подражая подходу тех журналов, которые он так внимательно прочитывал. Одна из его корреспонденций была названа «Английские клерки и “Тит-Битс„»31 и посвящалась любимому мальчику для битья поздневикторианских и эдвардианских культурных комментаторов: «новому журнализму» и его злополучной аудитории в лице представителей lower-middle class (нижнего среднего класса)32. Английский книжный рынок, жаловался Чуковский в другой статье, наводнен памфлетами и разнообразным сенсационным чтивом об убийствах и привидениях. Он и представить себе не мог, что всего через десять лет лично встретится с Хармсвортом, родоначальником английской АН Н А В А Н И Н С К А Я 254 бульварной прессы, впоследствии ставшим лордом Нортклифом, владельцем газетной империи. Первое мнение Чуковского об Англии было, разумеется, предвзятым – гораздо более критичным, чем любая его реакция в более позднее время. Но пока он одной рукой писал обвинительные статьи, другой рукой он, образно выражаясь, продолжал поглощать английскую литературу, предпринимая активные попытки обучить свою жену английскому языку и посылая домой драгоценные открытки с фотографиями Киплинга, Спенсера, Уоттса и Раскина. В целом Англия оставалась литературным идеалом Чуковского, и нелестные впечатления первого визита со временем сгладились под влиянием идеализирующей ностальгии. В 1925 году, после нескольких невероятно трудных, голодных лет он писал Т. Ломоносовой (сын которой учился в школе в Рединге): «Я завидую Вам страшно», «Изо всех стран на свете я больше всего люблю Англию. В Рединге я был молодой и влюбленный. Может быть, поэтому он кажется мне обаятельным»33. В 1904 году он находил Рединг каким угодно, только не обаятельным: город произвел на него такое безнадежное и гнетущее впечатление, что Чуковский спрашивал себя в дневнике, насколько же высок там уровень самоубийств. А вот спустя 21 год он уверял что «Англия – это мечта моей жизни». Несмотря на нищету своего существования там, он «влюбился в этот город [Лондон] любовью бездомной собаки».

«Я самым романтическим образом до сих пор люблю англичан, даже их cant [ханжество], даже их снобизм…» Значительную часть своей жизни Чуковский посвятил переводу и редактированию английских, ирландских и американских авторов. Он возглавлял англо-американский отдел в издательстве «Всемирная литература», основанном Горьким в 1918 году. В те же годы он начал и свою влиятельную работу о принципах литературного перевода и основал недолго просуществовавший журнал «Современный Запад», предшественник более поздней и хорошо известной «Иностранной литературы». Три тома дневника Чуковского, который он вел с 1901 по 1969 год, предлагают нам отличную возможность познакомиться с жизнью, посвященной чтению, а поток ссылок на английских писателей не иссякает даже в самые тяжелые периоды – во время революции, Гражданской войны, Второй мировой войны. Собственная критическая практика Чуковского во многом сложилась по английскому образцу. Он ввел в русскую критику парадокс, афоризм, неформальное, разговорное эссе, или беседу. Он восхищался любовью англичан к биографиям, а его излюбленный прием состоял в соединении двух равнозначных частей: биографической и формалистической – анализ формы всегда выливался в разбор характера. Хотя в своем отношении к Англии Чуковский колебался между предельным отвращением и восхищением, ко времени своего третьего визита он успел познакомиться с полным срезом британского общества: от рабочих-самоучек, опустившихся алкоголиков и обитателей дешевых пансионов до представителей влиятельной интеллигенции и аристократов. Немногие из русских путешественников могли этим похвастаться.

© Russian Presence in Britain project