RESOURCES

  • Email to a friend Email to a friend
  • Print version Print version
  • Plain text Plain text

Tagged as:

No tags for this article
Home | History | Князь Д.П. Святополк-Мирский: талант и судьба

Князь Д.П. Святополк-Мирский: талант и судьба

By
Font size: Decrease font Enlarge font

Дмитрий Петрович Святополк-Мирский (1880–1939) начал свою карьеру в царской России, известность приобрел в эмиграции, оставил след в литературной и политической жизни Англии, а завершил свой путь в сталинской России.

Уникальностью своей человеческой и творческой судьбы князь Дмитрий Мирский обязан и эпохе, и своеобразию таланта, и особенностям характера. Войти в культуру и, в частности, в университетскую среду Англии ему позволило полученное в семье «англофильское» воспитание, подобное тому, которое получил и В. Набоков. «Святополк-Мирскийотец представлял собой редкое явление: он был либеральным министром внутренних дел в царском правительстве. Благодаря своему здравому смыслу, открытости и смелости он завоевал значительный авторитет в тот период, который дал России ее представительную Государственную Думу» – писал Бернард Пэрс, один из англичан, гостивших в имении отца князя Дмитрия.

По материнской линии князь Святополк-Мирский состоял в родстве с князем А. Бобринским, незаконным сыном Екатерины II и графа Григория Орлова. Английское воспитание было семейной традицией у Бобринских. Брат матери В. Бобринский получил образование в английской частной школе, а затем в университете Эдинбурга. Он часто бывал в Англии и говорил на безупречном английском. Дмитрий Мирский еще в детстве побывал с матерью в Англии, на английском он общался и с нею, и со своей английской гувернанткой. Возможно, от матери он унаследовал не только любовь к Англии, но и свой литературный талант. В 1906–1908 годах Д. Святополк-Мирский учился в Первом лицее Санкт-Петербурга, а затем поступил в Петербургский университет, где в течение первых трех лет учился на отделении китайского и японского языков. Его преподавателями были знаменитые востоковеды В. Бартольд, В. Алексеев, И. Бодуэн де Куртене. Образование свое Мирский, как и другие обеспеченные студенты, расширял во время поездок в Европу. В 1911 году он опубликовал первый и единственый поэтический сборник8. В книге представлены жанры античной элегии и оды, японские пятистишия (раздел «Танки»), подражание буддийской молитве. Здесь нашли отражение интересы будущего идеолога евразийства. Предсказанием этого направления мысли является стихотворение «Азия», в котором Д. Святополк-Мирский размышляет о Востоке и Западе, об истоках культуры человечества, о «старости» европейской культуры и возможном пробуждении Востока в грядущем столетии: И помни, Азия, о благодатной цели, Качая новый век в железной колыбели.

В 1911 году Д. Святополк-Мирский был призван на военную службу и получил офицерское звание. Когда началась Первая мировая война, Мирский принял участие в военных операциях на восточном фронте. За свои антивоенные высказывания в августе 1916-го он был сослан на Кавказ. Октябрьскую революцию он не принял и вступил в формирования Белой армии в Севастополе. Во время гражданской войны он воевал в деникинской армии и вместе с ней эмигрировал в Европу с юга России через Константинополь. Затем он отправился в Афины, куда эмигрировала вместе с частью царского двора его мать. В Афинах Д. Святополк-Мирский написал и отправил в Англию свои первые очерки о русской литературе, которые были опубликованы в журнале «The London Mercury» в виде серии статей под названием «Русские письма». В 1922 году он переехал в Лондон, где с помощью Бэринга и Пэрса получил место профессора в институте славянских исследований Королевского колледжа Лондонского университета. Годы эмиграции Мирского прошли в основном в Англии (1922–1932). Пэрс вспоминал о начале деятельности Д. Мирского в Англии: «После революции я устроил Дмитрия, ставшего эмигрантом, читать лекции по русской литературе и критике в Лондонском университете. Я помнил то впечатление, которое произвела на меня его горячность и блестящая аргументация при отстаивании своих убеждений в споре по литературным вопросам. На кафедре он делал гораздо больше того, что от него требовали обязанности. Вместе с нами раз в неделю он читал курс открытых лекций и на их основе написал первоклассную историю русской литературы от древних времен до современности, а также исследование о Пушкине.

Литературная критика всегда процветала в России, и Мирский продемонстрировал нам в этой области такой уровень, какого никогда не достигали специалисты в Англии. У него был поразительный запас разнообразных и живых знаний, которые быстро и легко извлекались при случае на свет; он обладал потрясающей памятью, а его стиль, когда он говорил по-английски, заставлял меня порой застывать от удивления посреди улицы. В английском языке он шел на самые смелые эксперименты – и всегда выходил из них с успехом». В Англии Д. Мирский удивительно много писал. В 1923 году он опубликовал статью о Пушкине для университетского журнала «Slavonic Review». Вскоре эта статья выросла в магистерскую диссертацию, которую он защитил в 1924 году. Через два года на основе диссертации он выпустил книгу «Pushkin». В предисловии к одному из переизданий этой книги она оценивается как лучшее введение в творчество Пушкина на английском языке. В 1925 году он опубликовал популярную книгу о современной русской литературе «Modern Russian Literature». В следующем, 1926 году – книгу о новейшей русской литературе, а еще через год историю русской литературы с древнейших времен до 1881 года. Эти публикации обеспечили Д. Мирскому положение ведущего историка русской литературы в Англии и в русском зарубежье. Впоследствии его книги выдержали много переизданий, а в 1960– 1970-х годах были переведены на основные европейские языки.

Как писал Г. Струве, преемник Д. Мирского на русской кафедре Лондонского университета, «История русской литературы» стала настольной книгой для всех иностранцев, изучающих русскую литературу. Многие рецензенты отмечали великолепный литературный стиль Д. Мирского в сочетании со страстностью аргументации. Сэр Исайя Бéрлин писал: «Его английский был живым и оригинальным, а суждения всегда основывались на знании предмета из первых рук и его самостоятельном осмыслении». Об уникальности истории русской литературы Д. Мирского писал известный английский литературовед и знаток русской литературы Д. Дейви, считавший, что она представляет собой идеальный образец для написания истории национальной литературы. Книги и статьи Д. Мирского формировали представление не только студентов и читателей, но и писателей Запада о русской литературе, по ним с русской литературой знакомились Вирджиния и Ленард Вулфы, Д.Г. Лоуренс, Э. Хемингуэй. Как отметил А. Бахрах, когда Д. Мирский писал для иностранцев, он отказывался от «злостной полемичности» и не стремился эпатировать парадоксальностью своих суждений. Это сознавали западные слависты, один из которых заметил, что для иностранцев Д. Мирский писал «вширь, а для русских вглубь».

Помимо академических трудов Д. Мирский писал статьи и рецензии для английской, французской, немецкой и русской зарубежной печати. В своих статьях, в отличие от других русских критиков в зарубежье, он много внимания уделял литературе советской России. Это направление его интересов формировалось под влиянием требований английского университетского курса: после установления дипломатических отношений с Советской Россией в 1921 году, интерес англичан к эмигрантам, и без того довольно слабый, окончательно угас, а советская культура, напротив, оказалась в фокусе внимания. В своих статьях Д. Мирский подчеркивал, что в России поиски нового в художественной сфере идут гораздо успешнее, чем в эмиграции. В статье «О нынешнем состоянии русской поэзии» Мирский анализирует поэзию России и эмиграции и приходит к выводу, что эмиграции нечего противопоставить молодой и развивающейся литературе России. Он заявляет: «Отбор поэтов в эмиграцию делался по принципу ненужности». Д. Мирский был принят в литературных и артистических кругах Англии и Франции, бывал в элитарном круге Блумсбери, в богемноаристократическом салоне леди Оттолин Морелл, был знаком с виднейшим английским экономистом Мейнардом Кейнсом и его женой, русской балериной Л. Лопуховой (Лопоковой), посещал видных социалистов Сиднея и Беатрис Уэбб, а Фабианское общество приглашало его читать лекции о положении в России. С лекциями на эту тему он впоследствии выступал и перед рабочими Манчестера.

Д. Мирский занимал заметное место в культурной и политической детельности русской эмиграции, и его можно было встретить в главных центрах русского зарубежья. Д. Мирский не раз писал о необходимости признания русской революции как свершившегося исторического факта. Признание революции влекло за собой и признание новой культуры. Эта позиция сближала критика с евразийцами, чье движение сыграло важную роль в его судьбе, однако и он сам сыграл роковую роль в судьбе евразийства. Свои первые заметки о движении и его манифесте Д. Мирский опубликовал в 1922 году в Англии в журнале «Russian Life», издававшемся на английском языке Комитетом освобождения России. Весной 1925 года он организовал группу евразийцев в Англии, несмотря на то, что русская эмигрантская среда в этой стране была не самой благоприятной для распространения евразийских идей. В английской прессе явно не без участия Д. Мирского появилось несколько публикаций английских авторов о евразийстве, одним из них была Джейн Элен Гаррисон, специалист по древнерусской литературе и друг Дмитрия Петровича. Серьезно увлекся евразийскими проблемами Н. Сполдинг, богатый филантроп, философ и поэт, увлеченный идеей сближения западной и восточной цивилизаций. Сполдинг выступал в роли мецената евразийцев. В 1928 году под псевдонимом «Английский Евразиец» он опубликовал книгу «Воскресающая Россия: Сводка взглядов и целей новой партии в России», которую высоко оценили основатели евразийского движения. Сполдинг финансировал некоторые евразийские издания и, возможно, журнал «Версты», в котором Д. Мирский занимал ведущее положение.

Евразийство определялось в этих публикациях как «революционный» или «пореволюционный» русский национализм. В таком качестве евразийство представлялось Д. Мирскому неким российским соответствием тем движениям за национальное самоутверждение, которые возникали и распространялись среди народов Европы. Он признавал евразийство как выражение национальноисториософской мысли основным завоеванием эмиграции: «Зато в сфере политической мысли подлинное творчество проявили, со времени Революции, одни эмигранты – в лице Евразийцев». Своеобразие и ценность русской мысли, развиваемой евразийцами, Д. Мирский видит в мышлении «цельностями» – в противовес европейскому рационалистическому анализу. Евразийцы, пишет критик, ищут свои идеалы в православии, в идее соборности и в гармонии человека с природой и с космосом. Интерес к евразийской идеологии вскоре начал приобретать у Д. Мирского все более левые очертания. В своей блестящей английской книге по истории новейшей русской литературы он писал: «В отличие от художественной литературы, русская политическая мысль в эмиграции не бесплодна, ее наиболее интересные проявления обнаружились в среде молодых ученых, имена которых до революции никому не были известны, – они назвали себя евразийцами. Евразийцы – крайние националисты, которые считают, что Россия – это обособленный культурный мир, не похожий ни на Европу, ни на Азию (отсюда их название)». Самый обстоятельный очерк евразийства содержится в статье Д. Мирского, опубликованной в академическом издании «Slavonic Review» в 1927 году. Свои политические надежды он начал связывать с новой властью в России.

В евразийстве он видит возможность «пересмотра и переоценки всех дореволюционных идей и ценностей», творческого переосмысления истории под влиянием новых исторических событий. Стремясь сблизить евразийство с коммунизмом, Святополк-Мирский некоторым понятиям придает новый и неожиданный смысл. Так, когда он пишет о соединении мистического сознания с практической хозяйственной деятельностью, то приводит в пример ленинский план электрификации России, а в «соборной личности» евразийцев видит аналогию большевистскому коллективизму. Святополк-Мирский сближает постулируемый евразийцами принцип «идеократии», то есть власти, основанной на идее, с организацией коммунистического общества, в котором правит одна партия, проводящая в жизнь свою идею. Интерпретация евразийских идей, расстановка новых акцентов в этой системе философских и политических взглядов привели к глубокому конфликту Д. Мирского с основателями движения и к расколу евразийства на два крыла. 1928 год оказался для него переломным: по его словам, он находился в самом начале той дороги, которая привела его «к полному и безоговорочному принятию коммунизма». В эти кризисные для него годы Д. Мирский активно сближается с коммунистическими партиями Франции и Англии, по заданию последней пишет книгу о Ленине, подготавливает книгу по истории России, в которой с марксистской точки зрения пересматривает свою предыдущую версию истории, написанную с евразийских позиций. Критик выступает в английской рабочей газете «Дейли Уоркер» с изложением своих взглядов в статье под названием «Почему я стал марксистом». В том же году несколько месяцев спустя в Париже была опубликована «История одного освобождения».

Разочаровавшись в евразийстве, Д. Святополк-Мирский отмечает слишком тесную связь евразийства с идеологией религиознофилософского ренессанса. Теперь он отрицает заслуги русского идеализма в истории мысли, достижений символизма в поэзии и эстетике, завоеваний классического евразийства в философскополитических исканиях эмиграции. О том, насколько искренне Д. Мирский сменил свои вехи, можно судить по эпизоду, описанному Флорой Соломон и относящемуся к 1929 году. «Мы встречались в Париже, когда работали вместе над чудесным изданием “Краткой истории Московии„ Мильтона, опубликованной в последний раз в XVII веке. Дмитрий изменил традициям семьи, сделавшись, по иронии судьбы, коммунистом. Правда, за обедом под влиянием избытка вина он совершенно забывал о своем коммунизме и возвращался на круги своя. Однажды в ресторане он поднялся со стула и, нетвердо стоя на ногах, призвал всех присутствующих присоединиться к его тосту за династию Романовых. Его очень расстраивало невежество Запада по отношению к русской культуре, и он считал себя обязанным познакомить англичан с Пушкиным. В нашем издательстве были подготовлены избранные письма Пушкина с его рисунками, а также роскошное издание “Пиковой дамы„ в кожаном переплете, стоившее десять гиней».

В 1931 году Д. Мирский встречался с советским послом в Лондоне Сокольниковым и его женой, писательницей Галиной Серебряковой28, а в марте 1932 года был объявлен в прессе коммунистическим агитатором и вскоре лишился своей должности в университете. ПоКНЯЗЬ Д.П. СВЯТОПОЛК-МИРСКИЙ: ТАЛАНТ И СУДЬБА 215 теряв работу, Святополк-Мирский не смог найти поручителя для продления визы в Англии, что сделало его отъезд неизбежным. Однако и вопрос с получением советского паспорта решился не сразу, хотя М. Горький всячески способствовал его отъезду. Вирджиния Вулф, интуитивно разбиравшаяся в проблемах даже такой далекой страны, как Россия, предвидела трагическую судьбу Д. Мирского. В своем дневнике за 28 июня 1932 года она оставила запись об их встрече незадолго до его отъезда: «Приходил Мирский12 лет он живет в Англии по меблированным квартирам, а сейчас возвращается в Россию – навсегда. Наблюдая, как его глаза то загораются, то гаснут, я вдруг подумала: скоро быть пуле в этой голове. Вот что делает война: словно говорит этот загнанный в угол, попавший в западню человек». К середине 1932 года советский паспорт был готов и у Д. Мирского уже не было выбора. В начале октября Святополка-Мирского встретил в Москве его английский знакомый Малкольм Маггеридж. В своем дневнике Маггеридж оставил запись об этой встрече: «Я столкнулся с Мирским в Новой московской гостинице.Я пытался понять, что он думает о своей теперешней жизни, но он был очень скрытен. “Я нашел то, что ожидал„, – ответил он уклончиво. Однако вид у него был подавленныйНе думаю, что в России он счастлив; но не думаю также, чтобы он был счастлив где бы то ни было». В своей книге «Хроника потерянного времени» (1973) Маггеридж также вспоминал: «Было очевидно, что жить в Москве и сотрудничать с советскими литераторами ему удавалось с трудом. То ли дело в Лондоне, где у него было прочное положение бывшего князя, как в аристократической среде, так и в кругах интеллигенции, не говоря уже о рабочих собраниях, где он также пользовался популярностью. Там коммунистам особенно льстило присутствие князя в их рядах во время демонстраций на Трафальгарской площади.

В Москве он попал в полную зависимость от власть предержащих. Не знаю, задумывался ли он о побеге, но как-то раз, когда мы вместе рассматривали карту, его палец как будто нечаянно двинулся в направлении Батума и остановился на турецкой границе». Д. Мирскому, можно сказать, повезло в том, что М. Горький в это время тоже переехал в Россию. Стремясь помочь Д. Мирскому войти в литературный мир России, писатель привлекал его к участию в советских изданиях. М. Горький заказал Д. Мирскому статью об английской интеллигенции, за которую критик с готовностью взялся. Статья была опубликована в «Литературной газете», а позднее на ее основе была написана книга «Интеллидженсиа», которая была издана в 1934 году в России, а в следующем году вышла в Лондоне в переводе на английский. М. Горький вовлек Д. Мирского в работу над историей фабрик и заводов. Работая в большом писательском «колхозе», он участвовал в подготовке книги о строительстве Беломорско-Балтийского канала (М., 1934), в которой он написал историческую часть главы «ГПУ, инженеры, проект». В следующем году под редакцией М. Горького и Д. Мирского вышла книга «Были горы Высокой» (М., 1935) о Высокогорском железном руднике. Д. Святополк-Мирский интересовал Горького и с человеческой точки зрения. Его давно занимал тип «изменника своему классу».

В 1922 году он писал: «...В России белые вороны, изменники интересам своего класса – явление столь же частое, как и в других странах. У нас потомок Рюриковичей – анархист, граф – из принципа – пашет землю и тоже проповедует пассивный анархизм...» Десятью годами позже М. Горький продолжает это наблюдение в письме к Ромену Роллану уже на новых примерах, включая и Д. Святополк-Мирского: «Есть несколько интересных фактов психологической перестройки:князь Святополк-Мирский, сын бывшего министра внутренних дел, тоже объявил себя коммунистомОднако эти отдельные случаи нравственного возрождения еще не позволяют, разумеется, делать серьезные выводы». При всем его интересе и внимании к Д. Мирскому, М. Горький, конечно, не мог оградить того от сложностей непривычного для него существования в Советской России. В своих первых письмах к Дороти Голтон, секретарше Пэрса, Д. Мирский пишет о том, как много ему приходится работать и путешествовать, как много новых знакомых у него появилось. Но энтузиазм в его письмах постепенно сменяется раздражением, а потом и отчаянием. Вырастает множество бытовых проблем, и ему в каждом письме приходится просить Дороти купить ему книги и вещи на деньги, оставшиеся от английских гонораров. Он начинает с нетерпением ожидать писем, посылок и приезда знакомых из Европы. Мелочи сменяются более крупными неприятностями: ему приходится несколько раз менять квартиру, причем каждый раз на худшую, его несколько раз посещают странные грабители, которые выносят из квартиры самые нужные для работы книги, выписанные из Англии.

Рассказывая Дороти о своих неприятностях, Д. Мирский оставляет в тени их главный источник – свои конфликты с официальными литературными авторитетами. Работы Д. Мирского – как чисто научные, так и литературно-критические – вызывали отпор в среде советских специалистов. Но главный повод для возмущения давало вторжение Д. Мирского в дела современной советской литературы. Смерть М. Горького в 1936 году предельно усложнила положение Д. Мирского, для которого писатель был надежной защитой. В 1937 году критические выступления против Д. Мирского перешли в открытую травлю. На общем собрании Московского Союза писателей, членом которого состоял Д. Мирский, он был публично обвинен во враждебном отношении к советскому строю, в шпионаже и предательстве. Несмотря на то, что Д. Мирский выступил с признанием своих ошибок и выразил готовность пересмотреть свои убеждения, в этом же году он был арестован и погиб в лагере под Магаданом в 1939 году. Переход князя Д.П. Святополка-Мирского, офицера русской армии, успешного профессора лондонского университета, в коммунистический лагерь, отъезд в Россию и его трагическая гибель, неопределенные слухи о которой доходили в зарубежье, – потрясли эмиграцию. Для людей, близко знавших Д. Мирского, его смена вех не была неожиданной, в ней видели следствие доведенного до крайности нонконформиста. Глеб Струве считал, что Д. Мирский «стал жертвой собственного духовного озорства»3. А. Бахрах высказал мнение многих, когда заметил, что в своих русских работах Д. Мирский бывал чрезвычайно субъективен и переменчив, словно двуликий Янус, «сжигал то, чему поклонялся, не скрывая, что знает сжигаемому цену».

Пэрс в свое время писал: «Мирского охватывали одно за другим страстные увлечения. Было время, когда он с оружием в руках отстаивал Белое дело; потом он объявил себя евразийцем и разделял довольно странную точку зрения на Россию, как на особый континент; был момент, когда он назвал Марину Цветаеву безнадежно распущенной москвичкой, но вскоре он признал ее величайшим поэтом мира. Для нас он неизменно оставался ужасным ребенком». Современные исследователи в оценке мотивов смены вех Д. Мирского высказывают сходные суждения. Н. Лаврухина приводит наблюдение Веры Трейл: близкая приятельница Д. Мирского видела разрыв между тем, что он любил, и тем, что он считал нужным любить. Джералд Смит также убежден, что Д. Мирский не был ни оппортунистом, ни приспособленцем и что его перемена убеждений, не будучи творчески плодотворной, все же была искренней. Д. Мирский сам наиболее точно определил природу своей переориентации, когда писал о В. Брюсове: «Главное, что толкало Брюсова к большевикам, было его одиночество, его сознаваемая им отсталость от передних и желание во что бы то ни стало быть снова впереди, опять быть последним словом».

© Russian Presence in Britain project