RESOURCES

  • Email to a friend Email to a friend
  • Print version Print version
  • Plain text Plain text

Tagged as:

No tags for this article
Home | History | Отзвуки Русской революции 1905 года на берегах Тайна

Отзвуки Русской революции 1905 года на берегах Тайна

By
Font size: Decrease font Enlarge font

Через четыре дня после Кровавого воскресенья на берегу реки Тайн в cеверо-восточной Англии, в западном округе Ньюкасла «у входа на Элсуикские заводы со стороны Уотер стрит в обеденный перерыв состоялся митинг рабочих <…> протестующих против бойни в Санкт-Петербурге».

Представители и привилегированных, и непривилегированных слоев населения сходились на том, что русскую революцию 1905 года необходимо продолжать. Большинство откликов на берегах реки Тайн на северо-востоке Англии (и в Великобритании в целом) принадлежало либо либералам (в том числе Роберту Спенсу Уотсону и его Обществу друзей российской свободы), либо социалистам (таким как рабочие Чарльз Флинн и Генрих Маттеус Фишер).

Различия в этих откликах отражали многообразие взглядов в самой России и в Западной Европе. И Роберт Спенс Уотсон, старый либерал, и Чарльз Флинн, сторонник Независимой рабочей партии, боролись за падение царского режима, но придерживались разных мнений о том, что должно прийти ему на смену. А русский немецкого происхождения Генрих Маттеус Фишер (Матвей Фишер) – человек еще более левых, чем Флинн, взглядов – ради скорейших перемен в России выступал за еще более решительные методы. В целом складывалось впечатление, что северо-восточная Англия готова в очередной раз оказать такую же горячую поддержку иностранному освободительному движению, которую Великобритания проявляла во время греческого движения за независимость в 1820-х годах, борьбы венгров с Австрией в 1848–1849 годах, попыток объединения Италии в 1850–1860-х и восстания сербов и болгар против турок в середине 1870-х годов.

Роберт Спенс Уотсон (1837–1911) (портрет опубликован в книге П. Кордера «Жизнь Роберта Спенса Уотсона», Лондон, 1914)Роберт Спенс Уотсон (1837–1911) (портрет опубликован в книге П. Кордера «Жизнь Роберта Спенса Уотсона», Лондон, 1914)В XIX веке британцы испытывали глубочайшую антипатию к царскому режиму в России. В основе враждебности лежали два фактора: соперничество Британии с Российской империей и идеологическая несовместимость российской и британской политических систем. Это соперничество уходит своими корнями по меньшей мере к «вооруженному нейтралитету» Екатерины Великой 1780 года. Хотя Англия и Россия сражались на одной стороне во время наполеоновских войн, после 1815 года оба государства почти непрерывно пребывали во враждебных или натянутых отношениях. Их соперничество было особенно заметным на Балканах и в Центральной Азии. Одновременно предметом соперничества стал еще и Китай: Великобритания заключила в 1902 году союз с Японией, в частности, для того, чтобы иметь бастион, охраняющий ее восточные интересы от посягательств со стороны России. Когда в начале 1904 года разразилась русско-японская война, англо-российские отношения заметно ухудшились и совсем испортились после того, как русский флот 21 октября того же года обстрелял британские траулеры в Северном море у Доггер-Банки.

Геополитические трения двух стран усиливали их идеологическую антипатию. Британские обозреватели XIX века делали упор на фундаментальную непримиримость российской и британской политических систем, считая первую агрессивной, а последнюю – терпимой и уступчивой. Рассказы изгнанников из царских земель как будто подтверждали их выводы. Официальные британские лица полагали, что право жителей Британских островов на свободу слова распространяется также и на не-британцев, находящихся в стране. Например, в январе 1897 года Уругвай обратился в британское министерство иностранных дел с запросом: как оно относится к «анархистской» деятельности в пределах Великобритании. Чиновник из министерства ответил, что «быть анархистом – по английским законам не преступление, как не преступление – придерживаться любой другой теории по социальным или политическим вопросам».

В то время, когда революционные движения, похоже, крепли не только в Российской империи, но и во многих частях Европы, отношение британцев к правам иностранцев на британской земле стало для царского режима малоприемлемым. Совместно с другими европейскими континентальными державами Россия еще до 1905 года пыталась добиться международных соглашений по контролю за революционной деятельностью. Однако, когда она пыталась заручиться согласием Британии, та не спешила с ответом. Во время римской антианархистской конференции 1898 года лорд Солсбери, британский премьер-министр (1895–1902), так выразил отношение своей страны к революционным движениям: «Наша, а возможно, и другие страны с крайним неодобрением отнесутся к любой попытке устранить угрозу анархистских заговоров путем покушения на свободу остальной части общества».

Два года спустя, после убийства итальянского короля Умберто, чиновник британского МИДа отмечал, что российское правительство пытается убедить другие правительства «ввести наказание за приверженность анархистским учениям даже в тех случаях, когда те не подстрекают к преступлениям». «Подобное законодательство, – пишет он дальше, – по мнению лорда Солсбери, совершенно невозможно в Великобритании»6. Когда Германия и Россия в мае 1904 года пригласили Великобританию подписать международный «Секретный протокол» по преступлениям анархистов, британский комиссар полиции выдвинул многочисленные возражения. Британская полицейская система, заявил он, слишком децентрализована, чтобы позволить создание некоего Центрального бюро, предусматриваемого протоколом; Британия не может ввести у себя политический надзор наподобие того, что существует на континенте, поскольку у нее нет внутренней паспортной системы; британская полиция не имеет полномочий для «домашних обысков»; сведения о революционерах она может добыть лишь с помощью осведомителей, которые не станут ей помогать, если будут знать, что добытая ими информация передается в другие страны.

Министр иностранных дел уведомил обо всем этом русского посла. В ноябре 1906 года Великобритания отклонила просьбу санкт-петербургской полиции установить прямые связи с аналогичным учреждением в Лондоне, вместо существовавших связей через российское посольство в Британии: «Опрометчивый полицейский способен поставить нас в крайне неудобное положение». Жители берегов Тайна разделяли общие британские настроения.

Генрих Маттеус Фишер (Матвей Фишер) (1871–1935) (снимок приблизительно 1922 года из РГАСПИ)Генрих Маттеус Фишер (Матвей Фишер) (1871–1935) (снимок приблизительно 1922 года из РГАСПИ)По словам Фишера, местные рабочие – его соратники – были «неплохо осведомлены о состоянии дел в России». По их рассказам, источником их сведений послужила «агитация, которую Петр Кропоткин в свое время проводил по всей Англии» и что в этой агитации «князю-анархисту» помогал некто Роберт Коуэн. Соединив фамилию богатого владельца газеты, радикального деятеля из Ньюкасла Джозефа Коуэна с именем Роберта Спенса Уотсона, Фишер неумышленно признает, что эти два человека организовали не меньше пяти выступлений Кропоткина в Ньюкасле в конце XIX века. Разные слои британского общества в начале XX столетия выступали как безусловные противники деспотического царизма. Но у этой медали имелась и другая сторона.

С 1880-х годов в Британии росла озабоченность размахом иммиграции из Российской империи10. Хотя Особый отдел (британская политическая полиция) появился в конце XIX века для борьбы с ирландской подрывной деятельностью, вскоре он начал интересоваться политическими активистами других направлений. В 1897–1898 годах политическая полиция сыграла ключевую роль в аресте в Лондоне Владимира Бурцева и суде над ним. Хотя официально Британия продолжала утверждать, что люди не могут оказаться в английском суде лишь за свои убеждения, некоторые ответственные лица готовы были пересмотреть эту либеральную политику. В 1898 году, через месяц после заявления лорда Солсбери о невозможности урезать свободу британского народа с целью «устранить угрозу анархистских заговоров», чиновник из министерства внутренних дел высказался по поводу дела Бурцева в том смысле, что этот процесс не уникален: «Не стоит ли напомнить МИДу, – отмечал он, – что английские законы позволяют выносить приговор подсудимым, которые участвовали в заговорах и подстрекали к убийствам за границей, как из политических, так и из иных побуждений, что этот закон применяется без всяких колебаний, и что недавно был осужден и приговорен к заключению российский экстремист, в нарушение этого закона издававший газету для распространения за границей».

Несмотря на то, что в 1904 году британский комиссар полиции возражал против участия Великобритании в антианархистском «Секретном протоколе», «в то же самое время правительство Его Величества дало понять, что окажет все возможное содействие предполагаемому соглашению и что столичная полиция взяла на себя обязательство уведомлять об отбытии за границу опасных анархистов и старается получать максимальную достоверную информацию о планирующихся преступлениях за рубежом с целью передачи этой информации соответствующим иностранным властям». Именно Лондон, а не Санкт-Петербург, выступил главным инициатором длительных переговоров, которые в итоге привели к созданию англо-российской Антанты в 1907 году. Очевидно, «официальная» Англия была не так уж единодушна в своей оппозиции Российской империи. Признаки британской симпатии к царскому режиму в пору революции 1905 года заметны не только среди английских должностных лиц. Хотя большинство британских журналистов, освещавших жизнь в России, – Гарольд Уильямс, Бернард Пэрс, Роберт Уилтон – как правило, поддерживали движение за реформы, сэр Дональд Маккензи Уоллес, самый выдающийся из их числа, полагал, «что в революционный период 1905–1907 годов действия царского режима были оправданными».

Однако Роберт Спенс Уотсон продолжал выступать за коренные перемены в России. После ареста Бурцева в Лондоне в 1897 году он писал министру внутренних дел от партии тори сэру M. У. Ридли, предупреждая о негативных последствиях того, что «документы, попавшие в руки английской полиции, будут переданы ею российской полиции». Шесть лет спустя он по-прежнему возмущался тем, что британские власти «фактически наказали [Бурцева] за то, что он подстрекал русских убить своего царя». Тогда же он обращал внимание на «невероятный Билль об иностранцах, представленный в Палату общин», который «дает госсекретарю почти абсолютную власть над свободой, а практически и над жизнью политических изгнанников». Он полагал, что «ни одного человека нельзя наделять такой властью». Он с еще большим, чем прежде, рвением занялся этой проблемой и в лице юного Дэвида Соскиса нашел нового и энергичного редактора «Свободной России» – журнала Общества друзей российской свободы, председателем которого являлся.

Современная фотография дома 113 по Хамстед Роуд в Ньюкасле, где Фишер жил в 1906– 1907 годах (предоставлена автором статьи)Современная фотография дома 113 по Хамстед Роуд в Ньюкасле, где Фишер жил в 1906– 1907 годах (предоставлена автором статьи)Так, в конце октября 1905 года он отправил Соскису длинное письмо о кровопролитии в Баку. Спенс Уотсон, вероятно, был самым заметным либералом с Тайна из тех, кто высказывался в это время по российским вопросам, но он был не одинок. Социализм становился заметным явлением на берегах Тайна. Хотя северо-восточная Англия превратилась в оплот лейборизма лишь после Первой мировой войны, ветер перемен ощущался вовсю.

Через год на всеобщих парламентских выборах победу в Ньюкасле одержит лейборист, а «Кроникл» – главная ежедневная газета Ньюкасла – в течение всего 1905 года уделяла самое пристальное внимание возможности демократических реформ в России. Пиком либеральных откликов на русскую революцию стал на Тайне, вероятно, митинг в поддержку российских евреев, состоявшийся 22 ноября 1905 года в ЛовейнХолле в центральной части Ньюкасла. Интересно, что об этом митинге критически отозвался Маттеус Фишер. Несколько слов об этом человеке: Матвей Фишер работал слесарем в Петербурге в первой половине 1890-х годов. Там он стал социал-демократом, познакомился с Лениным. Был выслан из России в 1901 году и осел в Ньюкасле, где работал на заводе в течение следующих 12 лет.

Фишер принял британское подданство, но вернулся в Россию в конце Гражданской войны. Следует упомянуть, что второй сын Матвея Фишера, англичанин немецко-русского происхождения, стал знаменитым советским разведчиком Рудольфом Абелем. По мнению Фишера, недовольство либералов было недостаточным ответом на события 1905 года в России. Он готов был включить в свои методы борьбы «организованное и вооруженное сопротивление». Петербургское Кровавое воскресенье словно наэлектризовало Фишера. Кроме выступления на элсуикском митинге, он собирал деньги для российских забастовщиков. Он покупал конверты и марки, чтобы пересылать в Россию журналы Ленина «Вперед» и «Пролетарий». С целью сбора денег он нередко выступал на митингах своего профсоюза – Объединенного общества инженеров. Он принимал русских эмигрантов, приезжавших в Ньюкасл, и с удовлетворением узнал, что большевики собираются провести съезд в Лондоне. Совместно с группой единомышленников из числа русских, обосновавшихся в Ньюкасле, Фишер основал официальную ячейку большевистской фракции РСДРП. Он лично организовал митинг в поддержку российских евреев при Ньюкаслском социалистическом институте и устроил приезд из Лондона помощника Ленина Николая Алексеева, который выступил на этом митинге.

Он вел агитацию среди матросов русских кораблей «Ермак» и «Смоленск», стоявших на ремонте в доке на Тайне, и, по его собственным словам, на втором из них добился большего успеха24. Хотя Фишер порой действовал вполне в духе Спенса Уотсона, он был готов прибегнуть к более решительным действиям, не ограничиваясь выступлениями, митингами, сбором денег и распространением литературы. В середине 1906 года он лично участвовал в переправке в Российскую империю оружия и боеприпасов. Спенс Уотсон, будучи квакером, в принципе отвергал насильственные методы. В письме Дэвиду Соскису сразу же после Кровавого воскресенья он говорил: «Я являюсь председателем Общества мира и не могу участвовать в покупке оружия и подобных вещах». Три дня спустя он писал: «Может быть, вы … намереваетесь создать фонд для закупок, так сказать, “военных материалов„. Очень сильно сомневаюсь, чтобы подобный фонд получил серьезную поддержку. Вполне может быть, что в него внесут деньги богатые люди, придерживающиеся иного, чем мой, взгляда на этот вопрос; но вам придется искать их самому, я таких людей не знаю».

Разумеется, в 1905 году Фишер не был единственным в Англии, кто полагал, что настало время бороться с царским режимом силовыми методами. И его единомышленники находились не только среди русских изгнанников: поздней зимой 1904 года некий бизнесмен С. Дж. Гобсон начал переправлять в Ригу револьверы в бочонках с жиром от имени эсера Николая Чайковского. Когда адресат в Риге неожиданно замолчал, Гобсон даже отправился в прибалтийские провинции, действуя именем Чайковского, чтобы узнать, что случилось. По возвращении «детектив из Скотланд-Ярда» предупредил его, что лорд Лэнсдаун, британский министр иностранных дел, получил относительно него письмо от российского генерального консула. «Очевидно, – рассказывал Гобсон, – моя безумная и головокружительная карьера торговца оружием и экспортера жира подошла к бесславному концу». Однако контрабанда оружия на этом вовсе не прекратилась. Англия оставалась подходящим пунктом для отправки оружия, ибо в конечном счете британские власти больше заботились о прибылях английских оружейников, чем о внутренней безопасности Российской империи. Пусть они остудили рвение Гобсона, но не реагировали на требования российских дипломатов о более систематическом вмешательстве в деятельность британского оружейного бизнеса, когда она касалась России.

В конце января 1906 года Сергей Сазонов писал из посольства России в Лондоне сэру Эдуарду Грею, новому британскому министру иностранных дел в либеральном правительстве, указывая, что Дания сотрудничает с Санкт-Петербургом в попытках последнего пресечь ввоз оружия в польские, прибалтийские и финские провинции империи. Но Грей оказался менее склонен к сотрудничеству, чем датчане. Все, что он готов был сделать, – это опубликовать в «Лондон Газетт» ноту по поводу действий русского правительства. По мнению Грея, «обстоятельства дела не оправдывают наложения правительством Его Величества запрета на вывоз оружия и боеприпасов из нашей страны». Когда Сазонов написал ему во второй раз, британские власти затратили больше усилий для оправдания своей позиции. МИД завел переписку с министерством внутренних дел, а оно – с таможенным управлением. Таможенные власти полагали, что британские экспортеры после запрета поставлять оружие в Россию будут отправлять свой товар через промежуточные порты.

Чиновник из министерства внутренних дел привел экономические причины отказать требованиям России. «Трудно предсказывать, – писал он, – какое влияние на торговлю взрывчатыми веществами окажут подобные меры [запрет, которого добивался Санкт-Петербург]. Однако я, если будет позволено, могу сослаться на похожий случай, когда очень значительная торговля взрывчатыми веществами была совершенно уничтожена из уважения к требованию иностранного правительства, – и эту торговлю немедленно перехватила и взяла в свои руки другая европейская держава, отказавшаяся прислушаться к этим требованиям». В конце 1906-го и в 1907 году Великобритания отказалась удовлетворить российское требование применять к нелегальным торговцам оружием экстрадицию согласно англо-российскому договору об экстрадиции 1886 года27. Берега Тайна представляли собой особенно удобное место для осуществления тайной доставки оружия в Российскую империю. Безусловно, этот регион был весьма заинтересован в торговле оружием, поскольку самый знаменитый в XIX веке местный производитель оружия, лорд Армстронг (основатель Элсуикских заводов, где выступал Чарльз Флинн), был своего рода «английским Круппом». На многочисленных угольных рудниках широко применялась взрывчатка, поэтому для местных жителей она практически была предметом ежедневного обихода. Из портов северо-восточной Англии регулярно отправлялись корабли в Прибалтику. А вот полицейский надзор в этом регионе был минимальным, поскольку британское правительство предпочитало не следить за деятельностью «анархистов» за пределами столицы, считая, что большинство подозрительных лиц «проживало в столичном округе». «За немногими исключениями, – писал британский чиновник, – они иностранцы, и находят в столице условия для пользования родным языком и общения с друзьями и соотечественниками, которых нет в других местах».

Два рассказа Фишера о том, как он перевозил оружие, в целом сводятся к следующему. По просьбе латыша по имени Альфред Нагель, который нашел Фишера через газету британской Социалдемократической федерации, он согласился организовать переправку оружия и боеприпасов в Российскую империю. Фишеру помогали британские социалисты. Доставку груза осуществляли латыши-кочегары на кораблях, курсировавших между северовосточной Англией и Прибалтикой. Эта цепочка работала несколько месяцев, пока британская полиция не перехватила партию оружия в Сандерленде, а затем и письмо Нагеля, которое привело ее к Фишеру в Ньюкасл. В Сандерленде, Ньюкасле, Эдинбурге и Глазго прошли судебные процессы, но сам Фишер не был осужден, поскольку у него дома оружия не нашли, а Нагель скрылся. Британские архивы и газеты дают более ясное, чем мемуары Фишера, представление о налаженных им в 1906–1907 годах связях в северовосточной Англии и Шотландии, с помощью которых он мог предпринять более энергичные шаги для воздействия на царский режим, чем те, на которые был готов Роберт Спенс Уотсон. Очевидно, весь диапазон мнений о России в северо-восточной Англии (и Шотландии) отнюдь не сводился к политкорректности либералов-центристов.

Английских граждан, попавших в результате деятельности Фишера под суд в Сандерленде и Ньюкасле, защищал адвокат Эдвард Кларк, который вполне разделял их убеждения. А на слушании того же дела в городе Глазго один из свидетелей Ричард Норкросс Таэрс (адвокат по профессии) дал показания, сводившиеся к тому, что хоть он и был официальным британским торговым агентом гамбургского производителя оружия, поставлявшего товар для данного кружка, но не видел в этой деятельности ничего предосудительного. Таким образом, создается впечатление, что идея о необходимости прямых действий против русского режима получала поддержку во многих слоях тайнского общества. Фишер не утратил интереса к русскому революционному движению после того, как попался на оружейной контрабанде в середине 1907 года. Когда закончились суды над его товарищами в Ньюкасле, он отправился в Лондон, на Пятый съезд РСДРП. Там он беседовал с Лениным по поводу британской политики и обсуждал возможность вернуться в Россию.

Судя по всему, часть боеприпасов, которые он переправлял в 1906–1907 годах, была обнаружена на пляже у Блита в северо-восточной Англии в августе 1914 года, и все, естественно, решили, что они припасены для германского вторжения. Что касается других героев нашей статьи, то Роберт Спенс Уотсон оставался врагом царизма до самой смерти в 1911 году, обвиняя царя в применении «грубой силы». По призыву Кропоткина Уотсон откликнулся на арест Николая Чайковского в России. Латыши продолжали действовать в Англии; русский посол в Лондоне был вынужден писать о них в 1907 и 1908 годах в английский МИД. Они совершили ограбление в Тоттенхеме в 1909 году, а в декабре 1910-го – налет на ювелирный магазин, который закончился знаменитой «осадой на Сидни-Стрит» в Лондоне.

Возможно, что латвийский знакомец Фишера Альфред Нагель в конце концов предложил свои услуги британской контрразведке, так как латыш, носивший такое имя, был арестован за шпионаж в Москве в 1924 году и казнен в следующем году34. Однако еще большее значение для нас имеют политические течения, представителями которых выступали Спенс Уотсон и Маттеус Фишер. В своем видении будущего России мировоззрение Спенса Уотсона совпадало с идеями русских кадетов, а Фишер представлял собой большевика с эсеровскими замашками. Таким образом, многообразие политических идеологий в Великобритании в начале XX века перекликалось с расстановкой политических сил в России в это же время. 

© Russian Presence in Britain project