RESOURCES

  • Email to a friend Email to a friend
  • Print version Print version
  • Plain text Plain text

Tagged as:

No tags for this article
Home | History | Библиотека Британского музея как центр интеллектуальной и культурной жизни Российской политической эмиграции XIX века

Библиотека Британского музея как центр интеллектуальной и культурной жизни Российской политической эмиграции XIX века

By
Font size: Decrease font Enlarge font

Британия второй половины XIX века была достаточно привлекательным местом для разного рода иммигрантов. Исследователь иммиграции Б. Портер пишет, что «Британское правительство попросту не могло препятствовать въезду иммигрантов в страну, потому что в стране отсутствовали законы, которые позволили бы ему это сделать». Более того, когда первый закон об иммигрантах, так называемый Alien Act (Закон об иностранцах) все-таки появился в 1848 году, он никогда не был применен на практике и был отменен через два года в 1850 году.

Несмотря на то, что ни британцы, ни сами беженцы не испытывали особенной радости от сосуществования бок о бок, в целом обстановка для иностранцев была благоприятная: они находились в безопасности, защищенные отсутствием соответствующего законодательства и желанием британцев показать своим европейским соседям, насколько свободно и цивилизованно было их общество. Например, А. Герцен писал: «Нет города в мире, который бы больше отучал от людей и больше приучал бы к одиночеству, как Лондон.Здешняя жизнь, точно также как здешний воздух, вредна слабому, хилому, ищущему опоры вне себя, ищущему привет, участие, внимание; нравственные легкие должны быть здесь так же крепки, как и те, которым назначено отделять из продымленного тумана кислород». И даже когда правительства других стран пытались надавить на британских официальных лиц и получить поддержку британских секретных служб и полиции в поимке и выдаче политических беженцев, у них мало что получалось. Таким образом, как заметил Б. Портер, Первый Интернационал был в значительной степени основан на лондонской общине политэмигрантов.

Сотрудники Департамета печатных изданий Британского музея (около 1885 г.). В первом ряду слева Дж. Н. Нааке, Р. Гарнетт, Дж. У. Портер, Дж. Буллен, Р. Мартино. В третьем ряду второй справа – Р.Н. Бейн (печатается с разрешения архива Британской библиотеки)Сотрудники Департамета печатных изданий Британского музея (около 1885 г.). В первом ряду слева Дж. Н. Нааке, Р. Гарнетт, Дж. У. Портер, Дж. Буллен, Р. Мартино. В третьем ряду второй справа – Р.Н. Бейн (печатается с разрешения архива Британской библиотеки)Русских в Британии в то время было немало. Если в 1871 году русских и поляков (эти национальности не различали в данной переписи населения) было 9569, то в 1891 году среди жителей Англии и Уэлса насчитывалось уже 21 448 человек, рожденных в Польше (входящей в состав Российской империи), и 23 626 человек, происходивших непосредственно из России. В 1911 году среди 36-миллионного населения Англии и Уэлса проживали 51 163 русских и поляков3. Разумеется, далеко не все они были политическими эмигрантами, тем не менее достаточно большая часть русских, находящихся за границей, была политически активной. В. Гросул отмечает, что «если в 1856 г., в период первого пребывания в Лондоне Огарева, с ним и с Герценом встретилось не более десяти человек, прибывших из России, то совсем другая картина складывается в 1857 году. В одном из писем Герцена от июля 1857 отмечается, что русских в Путнее (район Лондона. – Прим. ред.), где он находился, “видимо-невидимо„.

Уже в октябре того же года он пишет, что его посещают “лавины русских„, а недели через две в одном из писем отмечает, что “русских бывает много„». И несмотря на то, что уже к концу XIX – началу XX века Британские острова больше не являлись основной страной массовой революционной эммиграции из России5, они по-прежнему оставались «интеллектуальным центром» русского революционного движения. В то же время печать в Британии хотя и не была полностью свободной от цензурных запретов, но по сравнению с Россией и некоторыми другими европейскими странами была образцом свободной прессы, по крайней мере в том, что касалось политики. Британцы об этом знали и гордились своими порядками, поэтому, даже не испытывая настоящего интереса к делам иностранцев, проживающих в их стране, они с гордостью любовались своей космополитичностью. Газета The Leader писала по поводу открытия первой вольной русской типографии в Лондоне: «Лондон с каждым днем все больше и больше становится интеллектуальным центром всего мира» (11 июня 1853 г.).

Именно благодаря такой обстановке, которая сложилась в Британии в середине XIX века, эта страна стала первым центром, где была основана неподцензурная русскоязычная печать. Конечно же, сохранение языковой общности путем развития издательской, культурной, литературной и учебной деятельности – основополагающая задача любой диаспоры, иммигрантских общин в любой принимающей стране. Но так случилось, что смысл издательской и культурно-строительной деятельности русской и российской эмиграции в середине XIX века в Великобритании был направлен не на «внутреннее потребление» самой же диаспорой, а на распространение на родине. Связь с российской культурой, литературой и политикой, возможность оперативно получать новости и реагировать на события в России были абсолютно необходимы российским эмигрантам для того, чтобы завоевать как можно больше сторонников среди британских интеллектуалов и таким образом сформировать общественное мнение, которое бы осудило «ужасы» политического строя в России – и надо сказать, что им это удалось.

Например, английская писательница, социалистка, член Фабианского общества Анни Безант восторженно писала С. Степняку-Кравчинскому в 1885 году: «Дорогой г-н Степняк!Не могу выразить, как сильно меня заинтересовали ваши книги о России и с какой готовностью я оказала бы вам и вашим друзьям любую помощь, какую только могу, – помощь вашим усилиям сокрушить тиранию». С другой стороны, пропаганда революционных идей была самым тесным образом связана с необходимостью заниматься исследовательской и публицистической деятельностью, для чего также было нужно большое собрание русскоязычных печатных материалов. Интересно, что роль интеллектуального центра русской культуры в Британии середины – конца XIX века сыграла библиотека Британского музея. Явление это, надо сказать, довольно уникальное. По крайней мере, мне неизвестны иные примеры того, как национальные библиотеки других стран становились неформальными культурными центрами эмигрантских сообществ. Почва для этого была подготовлена, разумеется, в недрах самой библиотеки.

Хранилище газетного фонда библиотеки Британского музея (рисунок из Справочника мировой прессы Селла, 1893, стр. 110–11)Хранилище газетного фонда библиотеки Британского музея (рисунок из Справочника мировой прессы Селла, 1893, стр. 110–11)В 1831 году на работу в Британский музей был взят 34-летний итальянский эмигрант Антонио Паницци. Будучи сторонником объединения и независимости Италии, Паницци подвергся на родине угрозе ареста, и в 1823 году ему удалось бежать сначала в Швейцарию, а затем в Англию. Молодой итальянец быстро продвинулся по службе и, проработав ассистентом (Assistant Librarian) всего 6 лет, уже в 1837 году был назначен хранителем Отдела печатных изданий (Keeper of Printed Books), а с 1856 по 1866 год работал Главным библиотекарем (Principal Librarian), т.е. директором библиотеки Британского музея. Вероятно, ему самому не хватало в библиотеке книг на его родном языке и на других европейских языках, которые он знал, поскольку созданная вместе с Британским музеем в 1753 году библиотека к 30-м годам XIX века все еще больше напоминала джентльменский клуб, чем академическое собрание литературы. Иностранные книги оказались в этой библиотеке только благодаря тому, что уже изначально были частью чьей-либо личной коллекции, приобретенной музеем. Например, первые рукописные и печатные книги на русском языке попали в библиотеку Британского музея в составе коллекции сэра Ханса Слоуна (1660–1753), которая была одной из четырех частных коллекций, положивших основу фондам библиотеки. Слоун являлся почетным членом Российской академии наук и в течение многих лет переписывался с российскими академиками. Несколько русских и славянских книг было в библиотеке короля Георга III, которая была подарена Музею в 1823 году. Достаточно большой случайностью было и то, что князь Чарторыйский предложил в подарок Музею свою коллекцию польских книг в 1832 году.

Приход Антонио Паницци к руководству Отделом Печатных изданий в 1837 году в корне изменил ситуацию. С помощью других сотрудников, и в частности Томаса Уоттса (1811–1869), который занимал тогда не слишком высокий пост ассистента, но впоследствии сыграл самую важную роль в истории иностранного комплектования библиотеки в XIX веке, Паницци составил отчет о состоянии фондов для Парламентской Комиссии в 1846 году. Уоттс подготовил для Паницци сравнение коллекции музея с различными иностранными каталогами и библиографиями, в том числе с каталогом книжной лавки А. Смирдина, приобретенным еще в 1839 году, и наглядно показал, что библиотека имела лишь единицы из сотен трудов, изданных в России. Такие же результаты получились и по другим странам. В результате этого отчета ежегодная сумма на иностранное комплектование возросла с 4,5 до 10 тысяч фунтов. Целью этих двух реформаторов стало создание лучших коллекций литературы на разных языках, которые уступали бы по качеству и количеству томов только библиотекам соответствующих стран, т.е. они хотели создать лучшую коллекцию немецкой литературы вне Германии, итальянской литературы – вне Италии, русской литературы – вне России и т.д. И это им удалось. Надо сказать, что знание русского языка (а также других «трудных» языков, каковыми считались скандинавские, восточные, все славянские, венгерский и некоторые другие языки) являлось в Британии чрезвычайной редкостью.

Выучить эти языки можно было только самостоятельно, и способны на это были лишь немногие одаренные лингвисты. Одним из таких людей и был Томас Уоттс, которого Паницци изначально взял в библиотеку добровольным каталогизатором. В 1856 году, когда Паницци занял пост директора библиотеки, Уоттс стал помощником начальника Отдела печатных изданий, а затем возглавлял его в 1866–1869 годах уже после ухода Паницци на пенсию. После смерти Уоттса другой одаренный лингвист, знаток нескольких славянских языков Вильям Шедден Ролстон (1828–1889), впоследствии создавший себе репутацию специалиста по русской литературе и находившийся в переписке с некоторыми русскими писателями, в том числе с И. Тургеневым, не смог получить место начальника отдела или его заместителя и выполнять работу Уоттса. И хотя Ролстон поступил на службу еще при жизни Уоттса, в 1853 году, и начал учить русский язык по настоятельному совету Паницци, ему так и не доверили самостоятельной работы по отбору книг на заказ. В среднем в XIX веке Британский музей покупал около 200 русских книг в год. Несмотря на то, что на протяжении всего XIX века в Отделе печатных книг всегда были сотрудники, знавшие русский язык, в 70–80-е годы начальство не проявляло большого интереса к русским книгам. И только Ричард Гарнетт (1835–1906), занявший к концу 80-х годов один из ключевых постов в Отделе печатных изданий, несколько изменил ситуацию. К 90-м годам его дети, в основном дочь Оливия (1871–1958) и невестка Констанс (1861– 1946), впоследствии известная переводчица классической русской литературы на английский язык, были увлечены Россией, а русские революционеры-эмигранты являлись частыми гостями в доме как самого Ричарда Гарнетта, так и позже – его сына Эдварда, мужа Констанс. Дневники Оливии, где описывается именно этот период ее жизни, были не так давно опубликованы Барри Джонсоном.

Оливия и Констанс учили русский язык у Феликса Волховского, а затем Оливия некоторое время жила в России и написала несколько художественных произведений на русскую тему. Волховский помогал Констанс с ее первым переводом с русского языка – это была «Обыкновенная история» Н. Гончарова. Он же познакомил Гарнеттов с С. Степняком-Кравчинским, и Оливия Гарнетт была платонически влюблена в него. Волховский познакомил Гарнеттов и с другими русскими политическими эмигрантами. Оливия даже дала свой домашний адрес (а жили Гарнетты в самом Музее) для того, чтобы эмигранты могли использовать его для конспиративной переписки. Необходимость получения литературы на русском языке со стороны эмигрантов и усилия по формированию коллекции со стороны сотрудников музея привели в итоге к созданию большой, фундаментальной и современной коллекции исследовательских материалов по истории, культуре, политике и экономике России. К 80-м годам XIX столетия отсутствие в библиотеке какого-либо «классического» или просто «важного» труда на русском языке считалось уже странным и почти недопустимым. Практически все российские эмигранты были записаны в библиотеку и пользовались ее читальным залом регулярно.

Ричард Гарнетт (карикатура сэра Лесли Уарда, псевдоним «Шпион») в «Ванити Фэир» 11 апреля 1895 годаРичард Гарнетт (карикатура сэра Лесли Уарда, псевдоним «Шпион») в «Ванити Фэир» 11 апреля 1895 годаМои коллеги, работавшие еще в Круглом читальном зале (вот уже более десяти лет как Британская библиотека переехала в «новое здание» возле вокзала Кингз Кросс), до сих пор вспоминают, как были причастны к созданию одной из легенд. Дело в том, что советские туристы, посещавшие Музей, всегда интересовались, где же в этом замечательном зале работал Ленин. Ленин имел читательский билет для посещения библиотеки с начала мая 1902 по май 1903 года, а затем еще приходил в мае 1905, июне 1907, мае – августе 1908 и ноябре 1911-го, работая в библиотеке от нескольких дней до трех месяцев. Вряд ли у него было постоянное рабочее место. Сотрудники музея решили, что, вероятнее всего, Ленин любил сидеть возле книг открытого доступа по британской и европейской истории. Это место и решили показывать туристам, но мемориальную доску устанавливать не стали.

Впрочем, как не стали устанавливать мемориальные знаки и другим выдающимся эмигрантам, многие годы работавшим в библиотеке. Например, С. Степняк-Кравчинский упоминал в одном из своих писем Эдуарду Пизу: «Теперь я должен кончать, – мне только что навалили на стол гору книг (я пишу в музее), и надо взяться за работу». Таким образом, неудивительно, что русские эмигранты рассматривали Британский музей как свое «культурное пространство» и начали принимать непосредственное участие в формировании русских фондов музея. Многие из них дарили свои книги. Например, князь П. Кропоткин, помимо множества книг и газет, перед своим окончательным отъездом в революционную Россию подарил Музею коллекцию газетых вырезок, которые сам собирал с 1891 по 1907 год. Коллекция эта посвящена эмансипации и женскому вопросу в России и является уникальным документом (шифр: 1884.a.11). В 1891 году Фонд вольной русской прессы был организован в Лондоне С. Кравчинским, Ф. Волховским, Л. Шишко и Н. Чайковским для пропаганды революционных идей и печатания неподцензурной литературы. Через год он начал коммерческую деятельность по продаже своей продукции, и 10 октября 1892 года Британский музей зарегистрировал письмо, датированное 7 октября, в котором содержалось предложение о деловом сотрудничестве: «Милостивый Государь! Я беру на себя смелость послать Вам каталог русских книг и памфлетов, запрещенных российской цензурой. Если Вы пожелаете заказать какие-либо из них для русского отдела библиотеки Британского музея, мы можем дать скидку в 10 процентов. У нас имеются также некоторые новые работы Льва Толстого, также запрещенные в России». Письмо было подписано именем Ивана Кельчевского, что, по-видимому, было псевдонимом первого бизнес-менеджера Фонда В. Войнича, впоследствии библиофила, коллекционера и самостоятельного книготорговца, в том числе ведшего дела и с музеем.

Гарнетт откликнулся на предложение, и уже через несколько дней Музей получил второе письмо, в котором «Кельчевский» сообщал, что пошлет книги Толстого, которых сейчас нет на складе, через две недели и уведомлял о том, что он взял на себя смелость добавить к заказу очень редкое издание («3-го тома уже нет на рынке») – журнал «Громада», издававшийся Драгомановым. В том же 1892 году, в ноябре, обратился в Музей с предложением о сотрудничестве и продаже книг и Михаил Эльпидин, издатель и организатор русской библиотеки в Париже. Его отношения с музеем не сложились, но попытка была предпринята. Фонд вольной русской прессы поставлял в библиотеку Музея не только свои издания, но и запрещенные книги из России. Неподцензурная литература, изданная в Британии на русском языке, должна была поступать в библиотеку автоматически как обязательный экземпляр. Несмотря на это, некоторые книги, изданные Фондом вольной русской прессы, были проданы библиотеке Британского музея. Так, в 1901 году Фонд продал библиотеке Британского музея 100 названий книг и брошюр, опубликованных различными эмигрантскими организациями по всей Европе. Стоили они, конечно, недорого, и Фонд получил лишь немногим больше 6 шиллингов. И хотя большинство книг было издано вне Великобритании, среди проданных книг оказались и несколько «лондонских» выпусков «Народной революционной библиотеки», издававшихся Аграрно-социалистической лигой, основной костяк которой в то время располагался в Женеве. Некоторые выпуски этой серии были напечатаны в Лондоне в типографии Фонда, и именно «Лондон» указан на титульном листе или обложке как место выхода книги. Наблюдаются и обратные случаи: книга вышла не в Британии, но попала в библиотеку как обязательный экземпляр. Например, Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России (Бунд) также имел типографию на юге Лондона (17 Montem Road, Forest Hill, London. SE23).

Книги, изданные Фондом вольной русской прессы, были проданы библиотеке Британского музея (фото предоставлено автором).Книги, изданные Фондом вольной русской прессы, были проданы библиотеке Британского музея (фото предоставлено автором).Но интересно даже не то, что некоторые материалы этой типографии попали в фонды Британской библиотеки, а то, что брошюра «Тайная докладная записка Виленского губернатора о положении евреев в России» (1904), напечатанная в Женеве, также поступила в библиотеку в качестве обязательного экземпляра. Это, возможно, была простая ошибка распространителей, а может быть, и сознательное решение бундовцев депонировать свои материалы в национальной библиотеке. Но самым интересным событием, которое показывает, насколько российские эмигранты заботились о пополнении русских фондов музея для своей научной работы, стало письмо князя Петра Кропоткина, написанное в августе 1888 года. В этом письме Кропоткин указал на лакуны в комплектовании фондов за последние 20 лет и предлагал способы их устранения. К письму прилагался список, состоявший более чем из 50 позиций. Письмо отложилось в архиве не в томах с общей корреспонденцией, а среди официальной переписки и документов. Это наводит на мысль о том, что письму придавалось особое значение. Могу даже предположить, что Кропоткин предварительно обсуждал состояние русских фондов с Ричардом Гарнеттом, тогда помощником хранителя Отдела печатной книги (c 1890 года – хранитель Отдела печатной книги). Предположение это строится на неслучайном, на мой взгляд, совпадении – именно в 1888 году Гарнетту был поручен отбор иностранной литературы на заказ, т.е. комплектование фондов – участок работы, который Гарнетт получил в довольно запущенном состоянии. Служебная записка Гарнетта как реакция на письмо Кропоткина была написана очень оперативно – на второй день после получения письма. Интересно отметить, что Британский музей по традиции комплектовал иностранные фонды в основном литературой по гуманитарным дисциплинам. Кропоткин же невольно делает упор на общественные и естественные науки, т.е. предметы, которыми занимался он сам. Это показывает, что Кропоткин рассматривал библиотеку Британского музея как место для своих исследований и подсознательно «подбирал» фонды под свои интересы.

Свое письмо П. Кропоткин заключил следующими словами: «...любой, кто работал в библиотеке Британского музея, не может не испытывать своего рода привязанность к этому исключительному заведению». Традицию рекомендовать литературу для приобретения библиотекой, чтобы российские эмигранты могли бы удовлетворить свои «информационные потребности», продолжил Владимир Бурцев. В марте – декабре 1896 года он также написал Гарнетту несколько писем с предложениями приобрести некоторые важные издания, в том числе газеты «Голос», «Неделя» и «День», которые были необходимы не только ему, но и «другим русским – Кропоткину, Волоховскому + другим» (Архив ББ: DH4, 1896, т. 66 (A-G)). В другом письме он также подчеркивал, что «говорит не только от своего имени, но и от имени своих друзей, которые работают в Музее: м-ра Волоховского, Ротштейна24, Литвинова и других» (там же). Издательский центр российской эмиграции к концу XIX века все больше и больше перемещался в Швейцарию. В 1895 году трагически погиб С. Степняк-Кравчинский, и в 1899-м Ричард Гарнетт ушел на пенсию с поста Главы Отдела печатных изданий. Прекратил свою деятельность в самом начале XX века Фонд вольной русской прессы, а в 1905 в году России произошла первая, пока еще неудачная, революция. Началась новая эпоха в жизни библиотеки Британского музея и русской диаспоры в Британии.

© Russian Presence in Britain project